Природные богатства планеты на исходе. Дефицитом становятся не только полезные ископаемые, но и чистый воздух, неотравленная вода. Представим же на миг, что так оно и есть: какому-то счастливчику удалось найти лазейку в истинный рай земной, к тому же – девственно-безлюдный. Не изолированная долина, не какой-нибудь затерянный мир, а совершенно новенькая, с иголочки, планета Земля-2!
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
– Да я бы и на двенадцать согласился, если бы платили поБожьи…
– Знаете, мужики? Давайте выпьем за то, чтобы все было так, как думаем!
– И даже лучше!
– Точно!..
* * *
В номере крошечной гарнизонной гостиницы, выделенном безутешной семье Черниченко, висела гнетущая тяжесть похорон, хотя ни покойника, ни даже гроба здесь никогда не было.
Цинковый ящик с бренными останками рядового Агафонова еще позавчера в сопровождении родителей отправили на родину, в столицу, прах местного жителя Куликова выдали родственникам для погребения, а вот с Черниченко вышла заминка. То не было подходящего рейса, то авиационные власти наотрез отказывались принимать на борт скорбный груз, то возникала еще какаянибудь принципиально нерешаемая проблема, но гроб, обшитый снаружи досками и напоминающий обычный двухметровый ящик, попрежнему стоял в госпитальном морге. Семья Черниченко, отчаявшись, совсем было решилась везти покойного сына домой по железной дороге, но когда выяснилось, что в пассажирский поезд гроб тоже не примут, а отправлять его придется отдельно, почтовобагажным, Светлана Андреевна отказалась наотрез.
– Я его теперь никуда от себя не отпущу, – твердо заявила она мужу и старшему сыну, еще никогда не видевшими мать такой решительной. – Один раз взяла грех на душу, доверила родному государству, но больше – никогда! И похороните меня рядом с сыночкой моим…
– Света! – попытался урезонить супругу Алексей Михайлович, отец Сергея, но та была непреклонна.
Теперь отец и сын дневали и ночевали в различных инстанциях, требуя, прося, умоляя на коленях, а Светлана Андреевна безучастно сидела в комнате с задернутыми шторами и занавешенным зеркалом, перекладывая на столе перед собой несколько фотографий сына, на которых он был таким веселым и жизнерадостным. Она больше не рыдала, не билась в истерике, лишь иногда промокала непрошеную слезинку кончиком черного траурного платка…
Варя давно уже не пыталась ее утешать. Она вообще уже не понимала, зачем напросилась с этими убитыми горем людьми в далекий край, бросила занятия в институте, махнула рукой на увещевания матери. Сережи больше нет, и пора смириться с этим. Все равно для семьи Черниченко она навсегда останется чужим человеком. Даже более чем чужим…
Варя даже себе не могла объяснить, почему на нее вдруг нашло это желание хотя бы в последний раз взглянуть в улыбчивое лицо с немного вздернутым носом и серыми веселыми глазами. Кто же мог ожидать, что вместо пусть мертвого, но знакомого до последней черточки Сережки ей покажут этот страшный обугленный скелет с Сережкиным стальным зубом – его гордостью, сверкающим в жутком оскале черепа.
Да, она была виновата перед Сергеем, виновата перед его родными, виновата перед собой. Виновата в том, что не сдержала подетски горячей клятвы, данной парню в последний вечер перед проводами в армию… Почему не сдержала? Варя не знала… Дело было совсем не в том рыжем и нескладном студенте с соседнего факультета, даже не в том, что пухлые многостраничные письма из Сибири, поначалу приходившие чуть ли не каждый день, через год стали редкими и короткими, словно телеграммы. Девушка сама не ведала причины того кратковременного, бурного и совершенно невинного романа, развивавшегося, однако, у всех на глазах, словно в отчаянии. Не ведала, хотя отлично понимала, что найдутся доброхоты, да не один, которые все сообщат солдату…
Почему же завершилось все так страшно?
Куда бежал Сергей с двумя товарищами всего за полгода до конца службы? Что привело их в конце концов в пустующее зимовье совсем в другой стороне от города? Отчего вспыхнул пожар, в котором погибли все трое, даже не сделав попытки спастись? Мертвецки напились, крепко спали или уже не были к этому моменту в живых? Никто не давал на это ответа. Лишь казенные фразы: «Самовольное оставление части… Неосторожное обращение с огнем… Несчастный случай… Мы соболезнуем…».
Варя, погруженная в невеселые мысли, шла по незнакомой, продуваемой злой колючей поземкой улице чужого города, опустив голову и глубоко засунув озябшие руки в карманы куртки. Голос, окликающий ее по имени, добрался до сознания не сразу…
– Думаешь, мы просто приняли его за мертвеца?
Друзья скорчились за кустами, росшими напротив дверей избушки, и, то и дело кидая на нее боязливые взгляды, нервно курили.
Надо ли говорить, что ночевали они в обнимку с оружием на полу, великодушно уступив чудесно ожившему Анофриеву единственное ложе. Чему тот, кстати, был несказанно рад, глуша так и не сомкнувших до утра глаз товарищей богатырским храпом. Только теперь никто не решался даже ткнуть его в бок, чтобы перевернулся…
– Ерунда…
