Природные богатства планеты на исходе. Дефицитом становятся не только полезные ископаемые, но и чистый воздух, неотравленная вода. Представим же на миг, что так оно и есть: какому-то счастливчику удалось найти лазейку в истинный рай земной, к тому же – девственно-безлюдный. Не изолированная долина, не какой-нибудь затерянный мир, а совершенно новенькая, с иголочки, планета Земля-2!
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
напрягая все свои невеликие силы – оказался тот на удивление тяжел, а мужичок – совсем не Геркулес, – перевернуть на спину.
А когда это удалось – сразу пожалел мужик, что поддался глупому ребячеству…
«Спаси, сохрани и помилуй! – твердил Дормидонт, мчась сломя голову прочь от проклятого места. – Спаси, сохрани и помилуй меня грешного!..»
* * *
– Врешь ты все, Дормидоша! – посмеивались мужики, топая по зарослям к месту, указанному Савельевым. – Поди и не ходил ты в тайгу, а у приезжих, на Выселках, самогонку хлестал. Вот и привиделось с пьяных глаз.
Выселками в НовоКорявом прозвали справную деревню, что населяли бывшие кулаки, бежавшие от Советской власти. И хоть была та деревня в разы больше их «вотчины», а заодно и остальных деревенек, основанных беглыми, прозывалась она Выселками. Как же иначе? Выселенные ведь там жили. Из далекой «Расеи», как издавна прозывалась в Сибири землица, лежащая на закат от Уральских гор. Вроде и своя, да все ж чужая земля. За дело, видать, власть выселила оттуда мужиков. Хошь и безбожная, да власть, и знает, что творит. Насто, мол, никто не выселял – сами подались на чужбину. Своей волей. Потому и держались «местные» от чудно говорящих «выселенных» наособицу, особо не привечали и сами старались пореже бывать у живущих в «не понашему» рубленых избах соседей даже по делу. Разве только такие непутевые, как Еремей Охлопков, и были у «выселковых» частыми гостями, да и то благодаря врожденному своему «баловству».
– Ейбогу не вру! – размашисто крестился Дормидонт, разом осмелевший в компании старых дружковприятелей, с большинством из которых знался еще с беззаботного бесштанного детства при покойном Царебатюшке. – Вот! – тыкал он все под нос пустую винтовочную обойму, будто одно ее присутствие чтото доказывало. – Как на духу говорю – четыре пули в нечисть эту лесную всадил, а на пятом патроне осечка вышла! На этом, вот, глядите сами!
– По соснам, поди, пулял, охотник! – улыбались в бороды мужики, которых нестреляный патрон с пробитым капсюлем тоже не слишкомто убедил. – Эка невидаль – четыре пульки в белый свет, как в копеечку выпустить!
– Попал я, попал! – горячился Савельев. – Все четыре пули в него уложил, как одну!
Это сейчас он мог связно говорить о содеянном, а тогда, два дня назад, когда прибежал в деревню едва живой, весь исцарапанный, в разодранной рубахе, не мог вымолвить ни слова – только делал страшные глаза и пытался показать руками чтото огромное. Полдня бились с ним всем скопом, отпаивали молоком и самогоном, пока не смог он выдавить из себя первые страшные слова…
Благодаря тому, что бежал мужик тогда, не разбирая дороги, проследить его путь было несложно: тут муравейник растоптал, ничего не видя вокруг себя, там ветки поломал, а то и клочок рубахи на остром сучке оставил.
– Лбом хоть лесины не сшибал? – шутили приятели. – А то, поди, снес парочку и не заметил. Вон фингал под глазом!
– Посмотрел бы я на вас, – огрызался Дормидонт. – Как бы вы на моем месте… Не токмо лесины – скала на пути встала, снесли бы!
Вообще всем, кроме вконец затурканного Савельева этот поход казался чемто вроде веселого приключения. Хотя все были вооружены – кто винтарем, кто дедовской берданкой, а самый могутной из всех, Ворсуня Кадочников, успевший повоевать в Гражданскую и за белых, и за красных, и за «мужичьего атамана» Лебедева, даже «маузером» – никто не считал поход серьезным делом. Так, подходящим поводом отсрочить насущные дела, вырваться изпод опеки жен, провести денек в хорошей компании. В «сидорах», собранных в дорогу заботливыми женушками, сплошь и рядом побулькивало нечто внушающее оптимизм, а жутким сказкам, рассказываемым Дормидошей, никто особенно не верил.
– Ну, где тут у тебя леший завалялся? – весело пробасил Филимон Веревкин, когда по всем прикидкам прибыли на место. – Показывай, давай!
– Сами ищите! – буркнул Савельев, которого, чем ближе к страшному месту они подходили, тем сильнее колотила нервная дрожь. – Я вас привел и все – дальше с места не сдвинусь! Вон сосна, за которой я прятался, а вон – малинник. Проверьте сами, коли такие смелые!
– У этой, говоришь? – зареготал другой дружок, Сёмка Косых, зажимая щепотью нос. – Тото, смотрю, тебя на этом самом месте медвежья болесть прошибла! Аж слезу жмет!
Но никто не поддержал остряка: теперь все почувствовали тяжкий запах, волнами накатывающий на сельчан, притихших и сбившихся в кучку, словно малые дети, застигнутые в поле грозой.
– Слышь, мужики, – покачал головой бывалый Ворсуня Кадочников, без нужды пощелкивая предохранителем будто бы невзначай извлеченного на свет божий «маузера». – А ведь животина, ежели подохнет, не так воняет. Факт.
– Больно
