Запретные уроки

а тогда… ах, боже мой! — па никогда не простит мне того, что я натворила. Понимаешь ты это? Он в два счета выкинет меня на улицу.
У Присциллы округлились глаза.
— Боже, Сью, что же ты такого натворила?
— Я… я потом тебе все-все расскажу. — Краска залила щеки Сьюзен. — Клянусь. Но сейчас мне нужно, чтобы ты помогла найти братьев. Нам необходимо уехать отсюда. Я буду ждать в карете. — Она пронизала Присциллу взглядом, надеясь таким путем внушить той всю важность сказанного.
Присцилла молча кивнула и исчезла в толпе.
Сьюзен торопливо сбежала по лестнице, сдерживая подступающие к глазам слезы. Ливрейный лакей распахнул дверь перед девушкой, которая, едва переводя дух, вышла в давно наступившую ночь.
Господи, какая же она дура! Бесхарактерная дура!
Одна ночь греха… которая вполне может стоить ей всей будущности.

Глава 2

Ничего не делать — это одно из самых сложных занятий, самое сложное и самое интеллектуальное.

Оскар Уайльд

На следующий день

Утреннее солнце заглянуло в просвет между тяжелыми шторами на окнах библиотеки, заставив Себастьяна Бофорта подняться с дивана, на котором он всю ночь безуспешно пытался забыться сном. Пошатываясь, он подошел к окну, рывком раздвинул шторы и посмотрел сквозь рифленые стекла на посеребренные росой поля, простиравшиеся, насколько могли видеть его затуманенные глаза.
Теперь это все принадлежало ему.
Абсолютно все.
Пусть он даже к этому не стремился. Ни к домам, ни к землям, а уж к титулу — точно… Герцог Эксетер.
От навалившегося груза ответственности разболелась голова, а пустой желудок болезненно сжимался. Рукой он нащупал стоявший на столе хрустальный бокал, задумчиво погладил края.
Такая жизнь предназначалась не для него — титул вместе со всем этим клятым наследием Эксетеров должен был достаться старшему брату Себастьяна. И весь этот образ жизни следовало вести ему же, Куинну.
Но вышло так, что теперь все заботы о том, как восстановить запятнанную репутацию родового имени, целиком легли на плечи Себастьяна, и ни черта с этим было не поделать.
Если на то пошло, он заслужил этот треклятый жребий. Приступ головокружения заставил герцога вернуться на диван. Рухнув на подушки, он заметил высунувшуюся из-под одной светло-голубую ленту. Вытянул ее целиком, поднес к глазам и внимательно рассмотрел.
«Черт побери!» Себастьян отчаянно заморгал, пытаясь убедить себя в том, что неправильно угадал назначение сего предмета. Ну, может, закладка для книг, а может, какая-то безделица, оброненная горничной. Он напряг свое воображение, но в конце концов был вынужден признать то, о чем догадался с самого начала, — это была подвязка. Теперь уж ему не удастся, как ни старайся, списать ночное происшествие на игру затуманенного алкоголем разума. Себастьян тяжело вздохнул, разглядывая узкую полоску шелка — свидетельство его опрометчивости. Он не сомневался в том, что эта вещица принадлежит ей — гостье его бабушки, светской барышне, которой он столь необдуманно овладел в этой самой комнате. «Чтоб его черт побрал!» Выходит, он и сам такой же негодяй, как его лживый отец, не пропускавший ни одной юбки.
Откинувшись на спинку дивана, Себастьян снова посмотрел в окно. Поднес к губам тонкий хрусталь, пригубил бренди, потом саркастически хмыкнул и осушил бокал до дна. Какого дьявола не выпить как следует? Солнце еще не встало, а он уже успел обмануть ожидания своих близких. Со стуком поставил бокал на полированную столешницу низенького столика, стоявшего рядом с диваном, припомнил клятву, которую недавно принес от чистого сердца. Когда опустили в землю гроб с телом Куинна и на него,
Себастьяна, вдруг свалился титул герцога Эксетера, он торжественно поклялся, что будет отныне совсем другим. Расстанется со своим легкомыслием, забудет о распущенности, станет именно таким человеком, в котором отчаянно нуждается семья, — добропорядочным, нравственным, законопослушным и достойным всяческого уважения.
Он смущенно повесил голову: клятвы хватило едва на месяц. На один коротенький месяц, черт бы его побрал! Выходит, он и впрямь ни на что не годен, как неизменно утверждал отец.
— Вот ты где, дорогой мой! — На плечо ему легла легкая сморщенная рука бабушки. — Вижу, любуешься своим северным поместьем. Да, оно весьма и весьма недурно, но смею заметить,