Запретный плод

на всякий случай?
Кладбище здесь было раньше дома престарелых. На некоторых надгробьях были даты начала девятнадцатого века. И мне казалось, что архитектор должен был быть тайным садистом, если вывел окна на покрытые надгробиями холмы. Старость – само по себе достаточное напоминание о том, что будет дальше. Наглядные пособия не требуются.
На Замбеле есть и другое: пункты видеопроката, магазины детской одежды, магазин, где продается цветное стекло, бензозаправка и большой жилой комплекс с объявлением: «Озеро Солнечной Долины». И озеро там тоже есть – такое, что можно пускать кораблики.
Еще несколько кварталов – и мы оказались в пригороде. Вдоль дороги потянулись дома с крошечными двориками, обсаженные деревьями. Дорога пошла вниз по холму. Ограничение скорости – тридцать миль в час. Такую скорость вниз по холму без тормозов не удержишь. Есть там внизу полисмен?
Если он остановит нас и увидит Филиппа в этой сетчатой рубашке и с красивыми шрамами, может он что-нибудь заподозрить? «Куда вы едете, мисс?» «Извините, офицер, мы едем на нелегальную вечеринку и уже опаздываем». Я спустилась по холму на тормозах. Конечно, полисмена не было. Если бы я ехала с превышением, он бы точно был. Закон Мерфи – единственный закон, который в моей жизни выполняется неукоснительно.
– Большой дом слева, – сказал Филипп. – Заезжай на подъездную дорожку.
Дом был из темно-красного кирпича, кажется, трехэтажный, с кучей окон и не меньше чем двумя подъездами. Все еще существует викторианская Америка. Большой двор с находящейся в частном владении рощей высоких старых деревьев. Слишком высокая трава придавала владению заброшенный вид. Дорожка была гравийная и вилась среди деревьев к вполне современному гаражу, который задумали под стать дому и почти преуспели.
У гаража были только две машины. Я не могла заглянуть внутрь гаража – может быть, там их было больше.
– Не выходи из главного зала ни с кем, кроме меня, – сказал Филипп. – Если выйдешь, я тебе помочь не смогу.
– В каком смысле помочь?
– Это наша легенда. Ты – причина, по которой я пропустил столько вечеринок. Я бросил несколько намеков, что мы не только любовники, но что я тебя… – он развел ладони, будто подыскивая нужное слово, – обрабатывал, пока не почувствовал, что ты созрела для вечеринки.
– Обрабатывал?
– Ты не придурок и не вампироман, а выжившая невольная жертва нападения. Я тебя уговаривал, пока не уговорил. Такова легенда.
– А такое бывало по-настоящему? – спросила я.
– Ты имеешь в виду, приводил ли я им кого-нибудь?
– Да.
Он хрипло хмыкнул:
– Невысокого ты обо мне мнения, правда?
А что мне было сказать – «нет, высокого»?
– Если мы любовники, нам придется изображать это целый вечер.
Он улыбнулся. И улыбка была другой – предвкушающей.
– Сукин ты сын!
Он пошевелил шеей, будто у него плечи затекли.
– Я не собираюсь бросать тебя на пол и овладевать тобой, если это тебя волнует.
– Что ты не собираешься сегодня это делать, я знаю.
Хорошо, что он не знает, что у меня есть оружие. Не знает, что в этом случае я могла бы его приятно удивить.
Он нахмурился:
– Делай как я. Если что-то, что я делаю, тебе не понравится, обсудим потом.
– Никаких обсуждений. Ты тут же прекратишь.
Он пожал плечами:
– Ты можешь разрушить нашу легенду, и тогда мы погибнем оба.
Машину наполняла жара. По его лицу скатилась бусинка пота. Я открыла дверцу и вышла. Жара облегала, как вторая кожа. Высоко и пронзительно трещали в деревьях цикады. Ах, лето! Цикады и жара.
Филипп обошел машину, хрустя ботинками по гравию.
– Крест тебе стоило бы оставить в машине, – ска– зал он.
Я ожидала этого, хотя и не была обязана отнестись к этому с восторгом. Я положила распятие в бардачок, заползши для этого на сиденье. Закрыв дверцу, я тронула себя за шею. Без цепочки было очень непривычно.
Филипп протянул руку, и я после секундного колебания ее взяла. Рука его была чашей тепла, чуть влажной в центре.
Задняя дверь была прикрыта белой решетчатой аркой. С одной стороны она заросла густыми лозами ломоноса. В проникавшем сквозь листву деревьев солнечном свете горели пурпурные цветы размером с мою ладонь. В тени двери стояла женщина, не видная соседям и проезжающим машинам. На ней были черные чулки, держащиеся на поясе с подвязками. Ансамбль из лифчика и сиреневых трусов оставлял открытым почти все бледное тело. От пятидюймовых каблуков ее ноги казались длинными и изящными.
– Я слишком одета, – шепнула я Филиппу.
– Это может быть ненадолго, – выдохнул он мне в ухо.
– Не ручайся головой, – сказала я ему, глядя