Запретный плод

к нему. Этим – и еще ожогом в форме креста у меня на левой руке. Этот шрам его интересовал. Каждый раз он изо всех сил пытался меня очаровать, а я изо всех сил пыталась не обращать на него внимания. До сих пор я выигрывала.
– Раньше вы никогда не возражали, что я ношу крест.
– Тогда вы здесь бывали при исполнении, сейчас – нет.
Я глядела на его грудь и думала, такие ли эти кружева мягкие, как это кажется. Вряд ли.
– Вы настолько не уверены в собственных возможностях, мой маленький аниматор? Вы верите, что ваша способность сопротивляться мне заключена лишь в этом кусочке серебра у вас на шее?
Я не поверила ему, но это все равно сработало. Жан-Клод признавал за собой возраст двести пять лет. За два века вампир набирает много силы. Он намекал, что я трусиха. Я ею не была.
Я подняла руки расстегнуть цепочку. Он отступил от меня и повернулся спиной. Крест с цепочкой скользнул мне в руку серебряным ручьем. Рядом появилась блондинка, протянула мне корешок квитанции и взяла крест. Прелестно – гардеробщица для освященных предметов.
Без креста я ощутила себе раздетой. Я в нем спала и в душе мылась.
Жан-Клод приблизился снова.
– Против сегодняшнего спектакля вам не устоять, Анита. Кто-нибудь вас покорит.
– Нет, – ответила я.
Но трудно отвечать решительно, глядя в грудь собеседнику. Чтобы изобразить твердость, надо смотреть в глаза, но это сейчас было ни-ни.
Он рассмеялся, и звук этот прошел у меня по коже, как касание меха. Теплое и мягкое, хотя есть в нем что-то от смерти.
– Тебе понравится, я это обещаю, – схватила меня под руку Моника.
– Да, – добавил Жан-Клод. – Это будет ночь, которую вы никогда не забудете.
– Это угроза?
Он снова рассмеялся тем же ужасно теплым смехом.
– Анита, здесь место радостей, а не насилия.
Моника тянула меня за руку.
– Пошли, представление сейчас начнется.
– Представление? – спросила Кэтрин.
Мне пришлось улыбнуться.
– Приветствуем тебя в единственном в мире стрип-клубе вампиров, Кэтрин.
– Ты шутишь!
– Честное скаутское.
Я обернулась на дверь – сама не знаю зачем. Жан-Клод стоял совершенно неподвижно, будто его там и не было. Потом он шевельнулся, поднял бледную руку и послал мне воздушный поцелуй. Ночное представление началось.

Наш стол чуть не залезал на сцену. Зал был полон выпивки, смеха и деланных воплей ужаса, когда официанты-вампиры обходили столы. И подводная струя страха. Тот захватывающий ужас, который охватывает вас на американских горках и фильмах «ужасов». Безопасный ужас.
Свет погас. По залу прокатились вскрикивания – высокие, возбужденные. На миг воцарился настоящий страх. Из темноты донесся голос Жан-Клода:
– Добро пожаловать в «Запретный плод»! Мы здесь, чтобы служить вам. Чтобы воплотить ваши самые запретные мысли.
Голос его был как шелковый шепот в глухой ночной час. Черт побери, он отлично знал свое дело.
– Случалось ли вам думать, каково было бы ощутить мое дыхание у себя на коже? Губы мои, скользящие вдоль вашей шеи. Жесткое прикосновение зубов. Сладкую, острую боль укола клыков. Сердце ваше бьется у моей груди. Кровь ваша течет в мои жилы. Вы делитесь собой. Даете мне жизнь. И знаете, что я буквально не могу жить без вас – всего вашего существа.
Может быть, из-за интимности темноты, но я чувствовала, что он говорит только для меня, мне одной. Я была для него избранной, особенной. Но это была неправда. То же самое чувствовала каждая женщина в клубе. Все мы были его избранницами. И в этом, наверное, было больше правды, чем в чем-нибудь другом.
– Наш первый джентльмен сегодня разделяет ваши фантазии. Он хотел узнать, каковы на вкус сладчайшие из поцелуев. И он пришел сказать вам, что это чудесно. – Он дал молчанию наполнить тьму, и оно длилось, пока стук моего сердца не стал невыносимо громким. – Сегодня с нами Филипп!
– Филипп! – шепнула Моника. Ахнула вся публика, и заклинанием послышалось бормотание: «Филипп, Филипп…» Звук поднимался из темноты, как молитва.
Медленно стали зажигаться лампы, как когда кончается кино. В центре сцены стоял человек. Торс его обнимала белая футболка. Не качок, но отлично сложен. Ничего особенного. Кожаная куртка, джинсы в обтяжку и сапоги. Такой мог войти прямо с улицы. Густые каштановые волосы заметали плечи.
В сумеречном молчании поплыла музыка. Человек задвигался ей в такт, медленно вращая бедрами. Он стал выскальзывать из своей куртки, почти как в замедленной съемке. В тихой музыке стал ощущаться пульс. И под этот пульс двигалось, раскачиваясь, его тело. Куртка соскользнула на доски сцены. Он минуту