Завещание Сталина

судебной экспертизы, но его шеф генерал Намёткин, который тоже был в деле, передавая якобы обнаруженный паспорт Ирки, посоветовал «не суетиться и признать свершившийся факт». Они и Мурзина готовы были убрать, чтобы замести следы.
Им казалось, что Мурзин смирился со своим горем, хотя так и не признал в обезображенном трупе родную дочь, всегда весёлую и жизнерадостную Ирку. Гроб был заколочен и опущен в могилу, и после того дня Мурзин стал особенно часто напиваться, полагая, видно, что таким образом и сам поскорее сойдёт в могилу. Он сделался замкнутым, угрюмым, а потом и вовсе ушёл со службы, хотя его не выгоняли: он знал всю историю городка и помнил многое такое, что никогда не фиксируется в бумагах, но в чём время от времени возникает острая нужда.
Разумеется, зять, шибко убивавшийся по жене на людях, содействовал спаиванию Мурзина — опухший и неповоротливый пьяница был уже не опасен при любом повороте событий…
Пришлось перестроиться и самому Леопольду Леопольдовичу: он сторонился теперь незнакомых людей и при них играл роль чудака, зацикленного на оздоровлении человечества. Странно, но в этом своём амплуа он пользовался даже успехом.
Однако всё, что его всерьёз интересовало, были деньги, которые он получал за рьяное пособничество американцам. Деньги он тщательно прятал, переводя затем их в банк небольшого испанского городка из Новороссийска, куда выбирался, пользуясь специальным тоннелем и специальным пропуском, и дал себе слово: как только сумма перевалит за двести тысяч, бежать за границу и там дать «последнюю раскрутку».
Но что-то его точило изнутри. Он не мог отделаться от чувства постоянной досады. Или скуки. К женщинам уже не тянуло, пить по-чёрному, как временами Мурзин, было противно и тяжело для сердца, а остальное — удручало роковой заурядностью и уездным примитивизмом.
Всё, что его ещё как-то поддерживало в форме, — самовнушение, что он послужил важному историческому делу; пусть он пока не обозревает его смысла, дело должно быть значительным, если его обслуживают единоплеменники. Правда, никаких особых чувств он к ним не питал, более того, всех подряд ненавидел, только боялся, что об этом узнают…
Прежде чем воплотиться в реальность, всякий замысел проигрывается в нашем сознании. Это только кажется, что «новое глобальное мышление» даётся человеку автоматически — оно достаётся заботами и усердием сплотившихся людей, которые на протяжении столетий умели обставить всё таким образом, что другие люди за них строили дома и дороги, пахали землю и разводили скот, водили корабли и умирали в битвах. Поодиночке ловкачи ничего бы не достигли. Но, собранные в шайку, умели морочить головы, выступали как гадальщики и маги, исцелители и наставники юных, опустошая кошельки богатых, знатных и располагавших властью, — от тех зависела раздача поместий, привилегий, должностей, спасение посаженных в тюрьму. Члены шайки усердно прославляли друг друга во всех странах, где делали бизнес, подвизаясь то под видом астрологов, знатоков чтения судеб по бегу планет, то под видом библиотекарей, толкователей снов и составителей «самых результативных законов»…
Но и эти махинации раздражали: солидарность лисиц, вместе опустошающих курятник…
После убийства Нинки Леопольд совершенно убедился в правоте своего связника Джери, который не раз признавался ему, что он уже плохо ориентируется в историческом пространстве: единственный выход — признать, что мир соткан из вымыслов и что на свете в действительности нет ни лжи, ни правды, ни науки, ни суеверия, ни красивых, ни безобразных, ни преступлений, ни добрых деяний.
— Всё это условные функции, — убеждал Джери. — Тебе кажется, что ты совершаешь измену, продаёшь военные секреты России иностранному государству — чепуха! В действительности нет ни стран, ни народов: все мы — одно целое и связаны только функционально: или ты меня угощаешь, или я тебя, или ты ложишься кверху пузом, или я…
Леопольд Леопольдович, в конце концов, полностью принял толкования полковника Джери, малорослого и щуплого кавказца с узкими усами и постоянной ухмылкой в глазах: «В самом деле, о какой исторической правде или справедливости долдонят эти российские аборигены?.. Мы здесь, на земле, только атомы мироздания, совершающие предначертанное движение, условны все имена и клички, как порок и добродетель… Напротив, порок даже более интересен, ибо он, прежде всего, и побуждает к движению человеческую массу…»

Наведывался к Мурзину сухощавый старичок в смешной кожаной кепке с задранными кверху ушами, такие носили в начале XX века