Завещание Сталина

к ним банды. Как только я отменю эти лагери, законы лагерной жизни расползутся по ещё свободному сегодня обществу. Это вызовет роковые перемены. Переварим ли мы эту гниль, это большой вопрос…
То же самое — на предприятиях, то же — в министерствах. Жестокие меры парализуют воров и расхитителей, но шайки остаются, шайки, сколоченные по признакам куначеств, землячеств, национальностей и прочее. Они все действуют практически в подполье. У нас не хватит сил подавить их одновременно. А иначе всё бесполезно.
Бороться с нынешними процессами прежними методами — только пыль поднимать… Мы покроем всё государство сетью совершенно новой, совершенно добровольной, свободной организации, которая раздавит класс паразитов, отменит и профсоюзы, и партийные ячейки, и комсомольскую бюрократию, и даже суды и милицию. Но путь к этому долгий и непростой. Сталин, конечно, не может тут предугадать на столетия…
Нынешняя система не позволяет нам избежать развала при чрезвычайных обстоятельствах. Если мы даже будем видеть, что летим в пропасть, мы в течение четырёх-шести месяцев не сможем выработать единого мнения о спасительной процедуре, тогда как это должно решаться в течение часа… Вот цель моих предстоящих преобразований… Не волей Сталина и угрозой палки, а осознанной волей лучших граждан, смёткой каждого и пониманием наших общих интересов… Представляете высоту, на которую должна подняться практически каждая личность?
Только самоограничение освобождает. Разнузданность всегда сковывает силы.
Начнём мы с одного-двух предприятий нового типа. И в городе, и в деревне. Это будет некий новый совхоз или новая производственная и сбытовая община. На первых порах она получит самое передовое оборудование и достаточно средств, чтобы обеспечить производственный процесс на самом современном уровне, полностью решить жилищную, продовольственную, воспитательную и образовательную проблему. Уверен, самое эффективное вложение средств — в предприятия народной жизни. Это будет мой Колизей, который овладеет умами на многие тысячелетия.
Взгляните на историю. Разве не ясно, что человек в любом случае живёт одно мгновение? Так разве разумно подчинять все силы нашей божественной души обслуживанию похотей бренного, гниющего уже при жизни тела? Разве разумно измерять все только теми людьми, которые окружают нас? Нет ли наших любезных братьев и сестёр в далёких прошлых веках и не будет ли их в будущих тысячелетиях?
Уделить и им внимание ради высших потребностей и радостей души — разве не наш первейший долг?
Церковь давно уловила эту небесную потребность и стремится подчинить себе под видом служения богу. Но эта потребность не может ограничиться служением вымыслу, заблуждению, хотя бы и искреннему. Эта потребность выражает жажду бесконечного, которое выше всех богов. Говорю вам как священник, которому пришлось доучиваться среди бесов. Флавий Филострат, если вам известен такой греческий сочинитель, он жил на рубеже II и III веков, автор «Жизни Аполлония Тианского», в одном из своих писем обратился именно к этому феномену жизни человеческого духа, но он из гильдии опытных болтунов, навязывавших свою идеологическую гегемонию властителям и умевших наполнять свои кошельки за их счёт, сиречь за счёт угнетённой массы, свёл его к тождеству рождения и смерти. Всё, мол, это одна видимость, никто никогда не родится и не гибнет, просто вещи в процессе перемен становятся очевидны для наблюдения, а потом пропадают. Но феномен этот совсем иного рода: всякое существо жизнью своей участвует в приближении будущего, но не всякое из них служит установлению гармоничного во всех частях мира, что есть цель истории и смысл каждого из рождённых. Каждый из нас обязан соорудить свой Колизей. То есть, не только вырастить сына, построить дом и посадить дерево, но и возвести свой Колизей духа, создать нечто, венчающее наш индивидуальный гений.
В малых и тёмных людях этот небесный порыв ещё мощнее, его только нужно уметь высвободить. Нужна особая и дорогостоящая технология, как при создании атомной бомбы.
Представьте себе, Алексей Михайлович: выделяется некоторая территория; на ней устраивается община, где живут и работают только те люди, которых приняли в эту общину на особых условиях — это человек триста или четыреста. Мы устроим там завод или какой-либо цех завода, дадим все средства для сельскохозяйственного производства, построим жилой фонд, школу, больницу и так далее. Какую-то часть товарной массы заберёт государство, какую-то часть они продадут на колхозном и фондовом рынке, мы создадим и такой рынок, — с одной стороны, он будет компенсировать просчёты Госплана, с другой — пополнит запасы экспорта или государственного