Эта книга известного белорусского писателя, поэта, прозаика, публициста, члена Союза писателей, государственного и общественного деятеля — главного редактора «Информационного вестника Администрации Президента Республики Беларусь» Эдуарда Скобелева стала суперпопулярной ещё задолго до выхода в свет. Автор через художественные формы романа о величайшем Лидере XX века доносит до читателя важнейшие проблемы современного человечества.Для читателей-патриотов Великой России
Авторы: Скобелев Эдуард Мартинович
— Делать надо одно — не возмущаться, не злобствовать, а тихо и спокойно осваивать всем миром глобальную экологию. Невозобновляемые ресурсы планеты катастрофически сокращаются, а потребительская агрессивность человечества ненасытна…
— Не удивлюсь, если тебя, зануду, когда-либо зарежут оппоненты. На кой хрен ты долбишь мне об «агрессивности человечества», когда меня давят и душат вполне конкретные террористы?..
После «разговора» подозрение моё к «леваку» только усилилось. И когда появились слухи о том, что для изоляции московского режима влиятельные политические группы предлагают немедленный раскол России на части, я не усомнился, что этот «план» сочинил «патриотический диалектик» Дербандаев…
Яромир Шалвович умирать не собирался, хотя ему было восемьдесят два. Он уже часто не держал ни мочи, ни кала, даже передвигаться по комнате не мог, начинались головокружения, и он падал.
Родственники и знакомые несколько раз устраивали его в разные престижные больницы, он лежал даже полгода в лучшей клинике для ветеранов войны, хотя никогда в войне не участвовал и никакого отношения к ветеранам не имел, ему «выправили» (купили) справку, что он копал «оборонительные эскарпы» вокруг Москвы, и с этой справкой пропихнули в спецгоспиталь, куда не могло попасть это вонючее старичьё, одинокое, синюшное, со скрюченными пальцами и стёртыми от обид глазами, какие-то бывшие пулемётчики и сапёры — прорва всякого бомжистого, но всё ещё задиристого люда.
«Живучие, блин, как лошади», — презрительно думал о них Яромир Шалвович.
Ничего не болело, хотя струхлявилось до такой степени, что вот-вот должно было рассыпаться на части.
Обрывки памяти кружили, то осмысленные, имевшие касательство до его действительной жизни, то неопределённые, где-то подхваченные или кем-то придуманные.
Боже мой, какие люди жили и умирали! Да, он забывает расшпилить ширинку, когда мочится. Но он прекрасно помнит, как комиссар Зисман подарил ему трофейный серебряный портсигар, и он по неосторожности обронил его в очко станционной уборной на какой-то станции возле Ташкента — Акмалык, Аква-лык… Кто из этих педерастов знает, за что Зисман получил свой портсигар?..
Он всю жизнь негласно боролся против «сталинской диктатуры», с тех пор, как выяснилось, что Сталин, не перестававший, правда, хитрить и играть в поддавки, твёрдо занял сторону антисемитов и намерен всерьёз лишить власти евреев, фактических творцов и революции, и политики советского государства: «Да кто он такой, сявка, царский стукач, налётчик, грузинишка, недоучка усатая?..»
«Да, конечно, евреи тогда хорошо заработали, но если бы их интересы как-либо иначе согласились удовлетворить самонадеянные полудурки из Временного правительства, Октябрьской революции никогда бы не было…»
Он не то, чтобы «ковал кадры», но как бы доводил их до кондиции, как его отчим в своё время «доводил до кондиции» золлингеновскую бритву, чиркая ею по закреплённому за спинку кровати кожаному ремню, — вжик-вжик!..
Его большой победой было обуздание Сёмы Цвика.
Этот человек был им необходим. Но, спасённый некогда русским, он пытался уклониться от нужной линии. Едва это установили, Сёма поступил к Яромиру на перековку.
Яромир прослушал ещё раз всю его историю и сказал:
— С какой стати ты должен быть благодарен этому русскому?
Тебя спас твой Бог или случай, а вовсе не этот мужик…
В конце концов, ему удалось совершенно овладеть мозгами Сёмы, и он шарил в них, как хотел, переставлял понятия, как мебель. Так ему казалось.
— Ты не можешь сказать точно, было ли всё это — то, что случилось в 30 километрах от Смоленска на просёлочной дороге. Но поскольку это задержалось в твоём сознании, стало быть, это могло быть фактически, я, как и ты, сейчас вижу рыжие отвалы засохшей глины и слышу хвойный настой недалёкого леса, испорченный испарениями грязных человеческих тел и вонью бензина… В сущности, я мог бы передать весь твой рассказ, Сёма, совсем в иных образах, из чего я заключаю, что не в образах во обще дело. Я мог бы заменить людей разноцветными муравьями или тараканами… Самое важное — не поддавайся чувствам сожаления и горечи, они ложны. Мы все здесь одиноки и смертны, и это должно определять. Выгода, выгода, нет ничего выше и справедливей выгоды… Твой рассказ, запомни, вовсе не о том, какие злые немцы и какие беззащитные евреи. Твой рассказ о другом: в мире торжествуют негативные установки более силь ных, меняющие вектор выгоды. Они торжествуют, невзирая на то, есть в них правда или её нет вовсе. Твой
