Эта книга известного белорусского писателя, поэта, прозаика, публициста, члена Союза писателей, государственного и общественного деятеля — главного редактора «Информационного вестника Администрации Президента Республики Беларусь» Эдуарда Скобелева стала суперпопулярной ещё задолго до выхода в свет. Автор через художественные формы романа о величайшем Лидере XX века доносит до читателя важнейшие проблемы современного человечества.Для читателей-патриотов Великой России
Авторы: Скобелев Эдуард Мартинович
мира, если даже и попирали его ногами. Они ничего не могли изменить, ничто не могли потревожить криком или рыданием. Может быть, тысячи, сотни тысяч этих бесплотных останков проницали друг в друга и уплывали мимо.
Это был бесконечный ужас: ещё сознавать, но уже не иметь никакой возможности выразить это сознание, привлечь к себе внимание. Никто не явился, чтобы его простить или подбодрить — никто…
В ленивом и малолюдном причерноморском городке, — местные называли его «Новороссийск-7», — прошло три года моей жизни.
И за эти три года, проведённых в ознобных заботах, я не продвинулся к своей цели ни на миллиметр. Отечество с его судьбой оставалось всё так же далеко от меня, как в день прибытия.
Я всё так же жил у отставного полковника Мурзина и всё так же сомневался, кто он на самом деле, патриот или жалкий алкоголик. Я всё так же встречался временами с Леопольдом Леопольдовичем, болтуном с мошенническими наклонностями.
Впрочем, я всё-таки побывал в Москве и привёз оттуда несколько десятков пожелтевших листков, сляпанных под мою диктовку пенсионеркой, в прошлом сотрудницей машинописного бюро одного из подразделений ГРУ.
В нашем центре появились четыре американца во главе с полковником Ференцем Яношем. Все — знатоки русского языка. Но знатоки формальные, не имеющие настоящего вкуса к языку, а, стало быть, лишённые воображения и инициативы. Хотя показного усердия им хватало. Они так и лучились бодростью и инициативой, но я быстро раскусил, что это всё одна видимость, часть служебного ритуала. Наедине они были малоподвижны, молчаливы и всё чего-то боялись.
Для этой группы была смонтирована специальная спутниковая антенна, и группа ежедневно докладывала об обстановке в свой центр под Вашингтоном.
Весь архивный массив был постепенно систематизирован. Но оставалась ещё прорва зашифрованной информации, относившейся к 1989–1991 годам. Куда подевались дешифрованные документы и были ли они вообще, никто не знал, так что приходилось всю работу проделывать заново. Я лично был уверен, что в последний год существования СССР все донесения зарубежной агентуры просто сваливались в кучу: ими никто не интересовался. Впрочем, я не исключал, что дешифрованные документы были проданы и давно ушли за границу.
Откровенного говоря, ничего чрезвычайного в шифрограммах я так и не нашёл, временами просто поражаясь, сколько пыли собирали наши дорогостоящие пылесосы по всему миру. Однако и пыль раскрывала суть трагедии, которая разыгрывалась за спиной народов.
Вполне допускаю, что вся эта информация, соответствующим образом проработанная, давала подспорье для выстраивания отношений с той или иной страной, но, боже мой, как быстро она устарела! Крушение СССР перечеркнуло, по крайней мере, 90 процентов собранной информации — досье на умершего…
Круг моих знакомств расширился, но весьма несущественно. Я чувствовал неодолимую усталость, но терпел гнусный быт, сознавая, что это мой последний шанс и последние заработанные деньги.
Полковник Ференц Янош, сын венгерского инсургента 1956 года, был чопорным и тщеславным, но иногда он приглашал узкий круг нашего начальства в дом, отведённый для американских экспертов. Это была дача на манер западных вилл, на которой прежде останавливались асы разведывательной службы.
На одной из вечеринок, после обильного застолья, Янош подсел ко мне:
— Господин Пекелис, я уже несколько раз жаловался на местное начальство за крайнюю медлительность всей работы. Они, конечно, заинтересованы, чтобы финансирование с нашей стороны шло как можно дольше. Но нас не интересуют все ваши секреты, весь этот хлам, способный забить поры любых информационных систем, нас интересует только то, что имеет отношение к дальнейшей стратегии. Мне всё это надоедает.
По существующим правилам я должен был отреагировать. И я отреагировал:
— Конкретней, сэр. Что именно вас интересует и какую сумму гонорара это может представлять?
Он поёрзал на стуле, помекал и побекал, но, видимо, сообразил, что спорить со мной бессмысленно.
— Меня интересует всё, что у Вас есть относительно «Завещания Сталина»… Гонорар — десять тысяч, но срок — не более месяца…
В тот же день я послал необходимые запросы.
Когда-то краем уха я слышал про такой документ, но когда и при каких обстоятельствах, вспомнить не мог.
Через неделю я откопал сообщение нашего резидента в Италии, что вопрос о «Завещании Сталина» рассматривался на узком президентском совете в Вашингтоне в апреле 1960 года. И ещё сообщение о том, что в 1988
