Завещание Сталина

только с одной стороны. Некоторые пьют, и им кажется, что настоящая жизнь — это когда всё во хмелю. Другие, как его отец, озабочены только тем, чтобы провернуть какую-либо аферу и получить «навар». Ещё другие пекутся о собственном здоровье и больше всего боятся труда и ответственности.
Это уже потом, когда кое-что прояснилось само собой, он услыхал от дяди по матери Бенедикта Соломоновича, что «одностороннее восприятие мира есть добровольное погружение человека в чёрную колбу, из которой нет выхода». Бенедикт Соломонович важно добавил: «Все наши враги должны быть погружены в чёрную колбу, тогда нашему влиянию и нашей власти никто не сможет противостоять».
Жизнь показала, что у человека много ещё всяких необходимых функций, помимо совокупления. Но Борух Давидович так и не проникся пониманием приличия или неприличия. Для него вообще не существовало, например, такого понятия, как «растлённый». Он не понимал, как можно препятствовать тому, кто хочет самку. Нет самки — подойдёт всё то, что её заменит, точнее, выполнит простейшую функцию механического сношения.
До сих пор он гордится тем, что свою «первую женщину» поимел в пять лет. Их соседи, преподаватели каких-то «всероссийских пролетарских курсов», собрались на дачу и подкинули им дочку — семилетнюю Сару, — у неё болело ухо. Дома была одна бабушка, седая, сухая, как щука, полуоглохшая беженка из Польши. Она завалилась на свой диван, оставив детей играть в большой комнате.
Они играли, играли, а потом Сара шёпотом спросила:
— А ты хоть раз видел, как папа ложится на маму?
Борух смутился, потому что не раз подглядывал, слышал разные звуки, хотя ничего толком не видел.
— Не видел, — соврал он на всякий случай.
— А я видела. Давай поиграем в папу-маму, я тебя научу. Только нужно сначала закрыть дверь или пойти на балкон. Мой папа делает с мамой летом всегда на балконе. Они говорят, что смотрят звёзды, но делают это.
Убедившись, что бабушка спит, они зашли в комнату родителей Боруха, закрылись на крючок. Сара сняла трусы и легла на мамину кровать.
— Иди, я всё покажу…
Ему понравилось лежать на пухлой Саре и смотреть ей на шею, потому что он был меньше её ростом. На шее было чёрное родимое пятнышко. И от живота Сары пахло чем-то призывным, — это хотелось нюхать ещё и ещё.
Сара потом приходила ещё раз, а потом она уехала в другой город, где открылся университет, но Борух уже хорошо знал, как это делают, и бесстрашно подкрадывался к родительской комнате, едва там делали.
А потом двоюродный брат Веня из Одессы научил его онанизму. Борух и его родители жили в семье Вени два дня перед тем, как отправиться в Анапу, — дед Вени работал в одном из анапских санаториев главным врачом и доставал льготные путёвки всем родственникам и нужным знакомым.
Веня привёл его к грязному эмалированному баку в ванной и спросил:
— Хочешь понюхать, как пахнет женский орган?
И, покопавшись, достал из бака трусы своей старшей сестры. Борух понюхал и вспомнил про Сару и её живот. Он возбудился, и Веня показал ему, как это делают с помощью женских трусов.
Он уже знал, конечно, что самое важное в жизни — деньги. Его отец не раз повторял: «Если ты не можешь отнять, ты должен купить. Если евреи останутся без денег, жизнь человечества лишится всякого смысла. Деньги — вот первое сердце человека!..»
В Анапе Борух, он уже тогда перешёл во второй класс, сделал новое для себя открытие: все делают это и все прячутся друг от друга, но это признаётся всеми самым важным в жизни. После денег, конечно.
Как быстро улетело то время! Отца вскоре посадили в тюрьму. Дали двенадцать лет, но он вышел через год и вскоре опять стал руководить фабрикой, которая шила самые модные в Советской России шляпки — с английскими этикетками. Фабрика, конечно, была незаконной — нэпмановской, теневой, как выражаются теперь, этот бизнес, между прочим, и подготовил переворот в огромной, но бестолковой империи, управлявшейся одновременно из нескольких центров и потому не выполнявшей полной воли ни единого из них.
А мать постарела быстро, располнев несимметрично, раздавшись в плечах и ягодицах. Постоянные «процедуры», которые она принимала почти от всех знакомых и родственников, временами вызывали у Боруха неистовое желание прихлопнуть её, как муху, прямо на ложе случки.
«Похоть — это у меня от родителей», — думал он часто, не зная, хорошо это или плохо.
Однажды, это было в шестом классе, он решил овладеть своей матерью. Она стирала, а он с бьющимся сердцем и торчащим кверху стрючком хотел, ни слова не говоря, задрать ей халат и сделать то, что делал с нею однажды в той же ванной бородатый дядя Фима, компаньон отца.
Он уже решился, в голове