Завещание Сталина

еврея, но язык и губит всё еврейское дело, — неустанно повторял отец. — Мы сделали эту «русскую революцию» и мы должны получить свою комиссию. А если нас лишат наших прав, мы вновь устроим в этой Дурляндии, в этой Педерации распри, тьму и нескончаемый голод. О, они не знают, что такое сила денег и власть ненависти!..
Отец неспроста говорил такое, — люди, с которыми он общался, и были самыми великими людьми в советской стране, признавалось это официально или не признавалось, это не имело уже никакого значения. Здесь, в Советском Союзе, созидался Великий Израиль. Никто не мог показать его на карте, никто не мог назвать руководителей этого Великого Израиля, их настоящей Родины, но Борух знал, что всегда должен именно этому государству, и был готов — когда-нибудь потом — совершить свои подвиги, подражая Давиду или даже Моисею, о котором временами вслух читала мать.
Но прилюдно обо всём этом не говорилось. Прилюдно протекала совсем иная жизнь, и Борух постепенно приучился к постоянному лицедейству: «Здравствуйте вам!» в лицо и «Чтоб ты в дерьмо попал!» — в спину. Вот ведь и отец, когда в стране поднялся энтузиазм социалистического строительства, определился в какое-то советское учреждение, выправив себе нужные бумаги, но целыми днями работал на другой работе. Он получал свою зарплату, балагурил с сослуживцами, состоял в партячейке и даже был её активистом, пел в самодеятельном хоре, но одновременно платил заместителю директора своей конторы суммы, намного превышавшие его зарплату. За это в ведомости по каким-то особым сметам включалась мать-домохозяйка. Разумеется, её зарплату получали совсем другие люди.
Эту проклятую раздвоенность между показухой и сутью с досадой и тревогой Борух находил во всех школьных учебниках. Его однокашники зубрили формулы и стихи, а он насмешливо думал о них, что они полные дурни и забивают свои мозги навозом, как сошедшие с ума пчёлы, которые вдруг стали в изобилии носить в соты не нектар с цветов, а крупицы дерьма из ближайшей помойки. «Пролетарии, соединяясь, должны увеличивать наши капиталы», — это были слова одного из приятелей отца. Борух услыхал их, запомнил и сделал как бы сутью своей личной философии.
Впрочем, может быть, тогда, когда в его судьбе появилась Ида, он ещё не рассуждал в таких категориях, воспоминания о прошлом многое смещают и меняют местами. Как мы субъективны в оценках действительности, так же субъективны и в восприятии прошлого.
Учебники стали из нежеланных просто ненавистными. Борух садился за стол, раскрывал нужную страницу, по сто раз перечитывал условие задачи или какое-то правило и не понимал слов: какая-то каша. Его ноздри ловили запахи от тёти Иды, ступавшей по комнате почти бесшумно в жёлтых английских штиблетах. Он думал о том, как она выглядит без халата и без трусов, и хотел услышать, молчит она или стонет, как мать, когда делает…
Однажды, это было в третий или четвёртый приход, тётя Ида подошла к нему и мягко опустилась возле его коленей.
— Ну, что там у тебя не получается? Давай посмотрим вместе на диктатуру пролетариата…
Он млел, чувствуя тепло её ляжек и чуя телесный запах женщины, вплетавшийся в запахи духов и даже перебивавший их.
— Посмотри-ка, — она вдруг с улыбкой потрогала рукой его возбуждённый член под домашними шароварами. — Неужели ты уже созрел для половых сношений?.. Хочешь погрузиться в меня?
Так прямо и сказала, и сердце его заколотилось:
— Я люблю вас, тётя Ида! — Ему хотелось рыдать от счастья.
— Ну, зачем же тётя? Просто — Ида. Борух и Ида. Мы можем быть друзьями, не правда ли?.. Знаешь ли ты, что такое сперма, эрекция и коитус? Арон уснул, и я тебе расскажу и покажу…
Она встала и распахнула халат. Он обомлел. Она понудила его дотронуться лбом и носом до стриженного лобка. От него пахло точно так же, как от сариного.
— Когда происходит акт, он заканчивается извержением семени. Человеческую жизнь можно измерять добытыми деньгами, прожитыми годами, поверженными врагами, написанными книгами, построенными дворцами. Но самое простейшее измерение человеческой жизни — число семяизвержений в желанное лоно…
Вся жизнь с той роковой минуты сделалась для него числом семяизвержений и суммами необходимых для этого денег, потому что желанное лоно нужно было либо оплатить, либо поместить в приемлемые условия, а это тоже требовало расходов. Коитус и гелд — это сделалось его девизом, и мало кто знает, отчего самый любимый его перстень венчает монограмма — КИГ, где «и» означает Ида, богиня, распахнувшая перед ним ворота в тревожную, бесконечную и… пустую жизнь секса.
Но тогда он только смотрел, стесняясь своей возбуждённости и притворяясь скромным, чтобы ничем не омрачить