Завещание Сталина

концов, Шнейдер, сонный бездельник, соривший похабными анекдотами, заверил, что Борух спасён благодаря его искусству и дорогим закордонным лекарствам.
Борух не представлял себе, что это такое — сифилис, он больше досадовал, что прервана его половая гаврилиада. Но как-то так получилось, что он буквально в том же месяце связался с учительницей по черчению — Оксаной Петровной Гореглядовой. У них намечался даже роман, хотя Оксана Петровна была старше Боруха лет на тридцать.
Он пришёл к ней «на консультацию» в её каморку, помещавшуюся в пристройке к школьному зданию, и силой совершил с ней то, что совершал с Идой. Она поддалась, боясь криком привлечь соседей, живших за фанерной перегородкой.
Бедная женщина, ошеломлённая внезапностью приступа вроде бы дисциплинированного ученика, лишилась дара речи. Это было явное насилие. Но он знал, что теперь она будет помогать ему, особенно если станет завучем, и это было главное, что ему было нужно от её сухого, провяленного привычным аскетизмом тела.
Но Оксану Петровну завучем не сделали, и она сама призналась, по какой причине:
— Мой отец был священником в Екатеринославе… Его зарубили красные казаки…
Женщина была одинокий и несчастной, беженкой из-под Ленинграда. Но наглый похотливец, видимо, на свой лад утешил её. То, что произошло, и половым актом назвать было нельзя. Так, обмацал, общупал со всех сторон, бередя забытое, и испачкал ей рейтузы.
Зато, — он это помнит, хорошо помнит, — именно тогда у него появилось ликующее чувство, которое, верно, двигало и героической Идой: он ощущал себя властелином над этой русской бабой, дочерью православного священника, иначе говоря, зачуханного аборигена, не знавшего ни действительного Бога, ни настоящей веры. Потом он хотел взять Оксану Петровну со спины, но она не далась…
Он уже усвоил, что все отношения должны приносить прибыль. И каждый раз, когда он навещал стеснительную Оксану Петровну, пятнами красневшую при его появлении, он уходил домой с какой-либо старинной книгой или иконой. Оксана Петровна, опустив глаза, тихо говорила: «Вот, продай где-нибудь и купи себе мороженое или билет в кино…»
Он продавал и выгодно продавал, всякий раз скрывая выручку.
Однажды он высмотрел и положил к себе в портфель тёмную иконку в золотом окладе. Отец сказал Боруху, что эта иконка стоит больше, чем английский легковой автомобиль, картинка которого висела у них в уборной. «Надо только найти сведущего покупателя…»
Правда, когда Борух пришёл «на консультацию» в следующий раз и по привычке набросил на дверь крючок, Оксана Петровна, пунцовая от гнева, заикаясь, выпалила:
— Вон, паршивец, гнусный ублюдок, отпрыск дьявола! Чтоб и духу твоего никогда больше не было!..
Он был доволен финалом: у неё уже ни книг, ни икон не осталось…

Сталин задыхался на полу в своей рабочей комнате. Он знал, что тяжёлую дверь заперли на ключ и уже не откроют. Такая жестокая, нестерпимо болючая правда является к людям лишь однажды, если является. К нему она явилась, как пробуждение в гробу под землёй…
Он не мог даже пошевелиться: его сразили, как зверя. Не пулей, боясь возмездия, а ядом, оружием трусов и негодяев.
Сдавленное со всех сторон сердце просилось на волю, хотелось глотка свежего воздуха, но дохнуть всей грудью он не мог: всё в груди болело, всё ныло, будто стальным прутом проткнули её насквозь.
Он тихо стонал временами, впадая в забытьё, но кого волновали эти стоны? Ещё вчера, когда он был здоров и силён, к его дыханию прислушивался весь мир, а теперь, может, и охрану нейтрализовали каким-либо подлым образом, может, перебили всех — экономил. Экономил даже на охране, на этих сетях сигнализации, думал: зачем? Построим лучше ещё одну школу, откроем ещё один завод… А оно, видишь, обернулось так, что был бы нужен и этот почасовой обход главного объекта охраны. Господи, разве всесильный может представить миг своего бессилия?..
Даже телефон ни разу не зазвонил: вывели линию из строя…
Сердце останавливалось, а потом вновь продолжало, захлебываясь, стучать. Но всё тише и глуше…
«С врагами играть нельзя, им надо обрывать жало и крылья», — прорывалась временами тоскливая наука. Он не сопротивлялся бесполезной уже мысли: да, конечно, врагов надо нейтрализовывать, потому что они одержимы жаждой мести и убийства: или ты — или они… Разве его подозрения не оправдались?..
Слишком, слишком он был великодушным. И теперь, когда он сокрушил военную машину Германии, злопыхательская, дирижируемая со стороны молва вновь начинает приписывать ему жестокость