Завещание ворона

остров…
Да, чуть не забыл. Нил не любит спать без света, так что не заставляй его выключать ночник я терпеть не может персиковый сок. Вот и все. Храни вас Бог. Живите долго».
Нил перечитал письмо, аккуратно сложил его в конверт и спрятал во внутренний карман.
— Стефани.
— Слушаю, патрон.
— Отмените все встречи на ближайшие десять дней. И скажите Тому, чтобы подавал машину. Мы едем на аэродром!

— Это что?
— Это? Яичный ликер с корицей. Папаше из Амстердама прислали целый ящик, и я позволил себе чуть-чуть экспроприировать… Хантли, глотнуть не желаешь?
Догерти вручил товарищу плоскую никелированную фляжку с кожаным ободком.
— Похоже на лекарство от простуды, — поделился своими ощущениями Хантли.
— Или эгногг, что нам в детстве подавали на Рождество, — продолжил Догерти. — Приятно, черт возьми, вновь почувствовать себя ребенком… Другие немаловажные достоинства этого продукта — изысканное послевкусие и полное отсутствие подозрительного запаха. Хоть на педеля дыши, хоть на самого принципала — ничего, кроме невинного аромата… Кстати, насчет ароматов… Не расслабиться ли нам арабским зельем?
Догерти запустил толстую лапу в внутренний карман, с важным видом извлёк черную книжицу в кожаном переплете, украшенную тисненым крестом, раскрыл и, хихикая, вытащил из полой середины тоненький портсигар и зажигалку, по форме напоминающую карандаш.
— И псалтырь на что-нибудь пригоден… Угощайтесь, джентльмены.
Хантли дрожащими руками принял тонкую, чуть кривоватую самокрутку, понюхал, кивнул одобрительно.
— Дерзко… Должно быть, в аду под твою католическую задницу уже заготовили пребольшую сковородку.
Догерти самодовольно усмехнулся и протянул портсигар третьему, доселе молчавшему участнику благородного собрания.
— Ну а ты, Морвен? Не сомневайся, товар первостатейный, Абу дряни не держит.
Морвен, невысокий, ладный, светловолосый, надменно сморщил прямой, породистый носик.
— Благодарю, джентльмены, я не считаю утро подходящим временем суток для расслабления такого рода… Кстати, похоже, наш арабский друг влетел в большую неприятность.
Хантли резко дунул на огонек зажигалки, услужливо поднесенной Догерти, и прикрыл ладонью косячок с марихуаной.
— Это как-нибудь связано?..
Морвен пожал плечами.
— Кто знает? Во всяком случае, я слышал, как Симпсон утром давал распоряжения Гарри, чтобы перенес в кладовую все личные вещи Абу и этого японца, как его…
— Масаеси? — оживился Хантли. — А его-то за что?
— За Перл-Харбор! — авторитетно заявил Догерти. — Ставлю десять против одного, что Симпсон застукал эту парочку in flagrante derelictu…
— Чего? — недоуменно моргнул Хантли. — Это по-французски, что ли? Морвен, что это он сказал?
— На месте преступления. Не спите на уроках латыни, сэр…
— Определенно, трахались в сортире, — продолжил Догерти. — Чертовы иностранцы!
— Уж не за это ли самое нашего Абу выперли из Хэрроу? — поинтересовался Хантли.
— Держу пари, что за это. Ничего, папа-шейх сунет кому надо пару миллиончиков — и через неделю любимый сыночек продолжит шалости где-нибудь в Дерби.
— Абу хвастал, что у себя в Египте он занимался этим с ослицами, буйволицами, козами и собаками, — поведал Хантли.
Морвен скептически хмыкнул.
— Насчет последнего сомневаюсь. У собак весьма едкая секреция. Совокупляться с сукой — все равно, что совать свое хозяйство в кислоту.
— Вы проверяли на себе, сэр? — ехидно оскалился Догерти.
— Отнюдь, сэр, всего лишь внимательно слушал мудрых наставников.
Морвен поднялся с травы, отряхнул брюки, нарочито громко зевнув, поглядел на часы — неброские, с круглым белым циферблатом, черными стрелками, цифрами и русскими буковками «Павелъ Буре».
— Однако, господа, время… Служба заканчивается, нас могут хватиться.
Хантли вздохнул, передал Догерти косяк, так и оставшийся нераскуренным. Тот аккуратно запрятал сигарету в портсигар, портсигар — в молитвенник, молитвенник — в карман. Пока они вставали с земли и приводили в порядок гардероб, Морвен осторожно заглянул за край живой изгороди, отделявшей баскетбольную площадку от громадных размеров лужайки перед учебным корпусом, и дал отмашку. Короткими перебежками троица добралась до вязовой аллейки, примыкающей к ограде часовни. Там двенадцатилетние джентльмены отдышались, поправили одинаковые галстуки в красно-черную наклонную полоску, застегнули одинаковые пиджачки и в нужный момент чинно влились в темно-серую