Завещание ворона

— Так вот, если мы сейчас перейдем в кабинет, я угощу вас превосходным кальвадосом… Ему сорок лет этому кальвадосу, я купил его в Анфлере в Нормандии, это истинный нормандский вкус…
Приглашение старика выпить пришлось как нельзя кстати. Они поднялись на второй этаж. Возле потрескивающего березовым полешком уютного камина Никиты стояло только одно кресло.
— А вы садитесь к инструменту, господин Захаржевский, — сказал князь, беря в руки квадратную бутылку и наливая ему на два пальца с половиной.
— Ну что я вам говорил, дружок? — сказал князь, когда Никита, выпив, состроил удовлетворенную гримаску. — Это же лучше всякой шотландской сивухи?
— Vous etes a raison, mon Prince <Совершенно справедливо, князь (франц.)> , — кивнул Никита, втайне желая тут же повторить.
— А для тапера вы неплохо воспитаны и образованы, — во второй раз отметил князь, — я лично знавал двух Захаржевских…
Князь снова замолчал, а Никита предался счастливому ощущению проникновения благородного алкоголя в самые сокровенные уголки его истощенного похмельем организма.
— Сергей Васильевич Захаржевский, одна тыщща восемьсот семьдесят девятого года рождения, окончил Николаевское кавалерийское училище, в Первую мировую воевал у Драгомилова и Великого князя Николая Николаевича, потом в Гражданскую был на Степном фронте, командовал Зюнганским калмыцким полком, потом тринадцатой конной бригадой… И между прочим, это он вашего этого… Ча-па-я в Урале утопил, хе-хе-хе… — князь довольно захихикал, — так что, думаю, если бы ваши начальники в годы Сталина хорошенько бы покопались в истории, то вам и родителям вашим…
Князь снова замолчал, видимо энциклопедическая точность воспоминаний снова наткнулась на препятствие в виде склеротического сосуда…
— Так вот, с Сергеем Васильевичем Захаржевским мы вместе в Фонтенбло, да в Сербии не одну бутылочку за преферансом, хе-хе-хе…
И снова мысль наткнулась на склеротический сосуд…
Никита боялся показаться невоспитанным и внутренне с великим трудом перебарывал желание налить себе в стакан еще на три пальца.
— А вы налейте себе еще, дружок, не стесняйтесь, — читая его мысли, сказал князь. — Знавал я и еще одного Захаржевского и, кстати, не родственника Сергею Васильевичу, тот служил начальником штаба второй пластунской бригады у Корнилова, был ранен тяжело… умер совсем недавно, в Льеже двадцать пятого апреля одна тыщща девятьсот пятьдесят четвертого года… Захаржевский Иван Александрович, светлая память его! — князь с чувством перекрестился на православный манер… — Не родственник он вам?
Никита что-то нечленораздельное промычал и на всякий случай тоже перекрестился и придал своему лицу выражение благоговейности…
— А своих предков-то надлежит зна-а-а-ать! — повысив голос, протяжно прикрикнул князь. — Знаете своих прабабок, прадедок-то, или позабыли, как Иваны не помнящие родства?
Никита было растерялся даже от такого напора, но, придав лицу еще больше благоговейности, на всякий случай утвердительно кивнул и вымолвил:
— Бабушка нам рассказывала, что род наш вообще-то древний, и что вообще прабабка наша из Шотландии…
Князь кивал каким-то своим мыслям…
— Ну и что для вас предки, что для вас предки, Россия, родина? Вы хоть словами-то ее можете определить? Березы, что ли, здесь, на Каменном острове? Так они и в Бельгии с таким же успехом произрастают. Слышали, небось. Где спать лег — там и родина?..
Старик снова взял долгую склеротическую паузу…
— Родина, милейший — это понятие емкое… и понятие ее дано видать не всем — это как музыкальный слух и чувство рифмы. Вот женятся все или почти все люди — а счастье в браке обретают только единицы. Получается — либо в постели с супругой не все как в мечтах, либо на кухне ругань и поножовщина! Так и с родиной. Страну обитания каждый в паспорте имеет — а любить ее и ценить умеют далеко не все. Это как дар. Мне родина — это и улица, на которой я… — старик вдруг всхлипнул, — Фурштатская улица, куда я теперь на старость приехал поглядеть на окна нашей старой квартиры… И… И ощущение ее государственных интересов, когда там во Франции, что приютила меня, газеты читаю… И ее ракеты, если угодно. И все нынешние эмигранты, что приезжают теперь, я их не по-ни-ма-ю… Мол, там жить хорошо, где творчество и быт! — Старик спорил сам с собой. — Бросьте трепаться! Для меня выехавший человек, как сирота. Как вечный беспросветный сирота…
Никите стало крайне неловко от того, что старик откровенно рыдал, он содрогался рыданиями, слезы душили его, они лились по его щекам, личико