Завещание ворона

Ах, американо-ямайский коллектив «Кул Тафари»? Зер гут! Данке шён, юная леди, прошу на месте проверить содержимое, после чего оставить расписку, что передано в целости и сохранности… Да, разумеется, можно по-английски…
Энн сняла оберточный пластик, сорвала бумажную обертку с фанерного ящичка, размером с большой художественный альбом, выдвинула крышку и высыпала содержимое на стол. Она брала в руки каждый предмет по очереди и укладывала обратно в ящик. Два веера. Кожаный амулет на ниточке. Пять бисерных фенечек на руки, и одна, пошире и подлиннее, на шею. Красно-желто-зеленая тюбетейка, той же гаммы шаль и тонкие шаровары. Набор металлических украшений, блестящих, как новая консервная банка, — перстеньки, ручные и ножные браслеты, корона, чешуйчатый поясок…
— Все на месте…
Господин фон Тресков поднял руку, призывая ее подождать — он начал важный телефонный разговор.
Должно быть, он не только родился в Восточной, еще недавно социалистической Германии, но и обучался где-нибудь в Москве. Во всяком случае, по-русски он говорил довольно чисто, лишь интонации выдавали в нем немца.
— О, господин Баренцев, какая честь… Да, господин Баренцев, мы все с волнением ждем… О да, Ольгу Владимировну мы разместили в лучшем номере отеля «Хилтон»… Да, мы предлагали, но ваша матушка предпочла «Хилтон», поскольку это совсем рядом с оперой… Ах, так? О, мы несказанно счастливы, ваше присутствие, несомненно… Буду счастлив лично… Да, и небольшой банкет после концерта. Министр культуры, бургомистр, несколько депутатов, выдающиеся деятели культуры, почетные гости… Да-да, и позвольте заверить вас, что если бы не ваше щедрое участие…
Фон Тресков положил трубку, обтер пот с раскрасневшегося лица, тихо выдохнул:
— Шайзе!
Это слово Энн знала прекрасно.
— Что-то случилось, господин фон Тресков? — участливо спросила она.
— Ничего… Трудно разговаривать с очень богатыми… Итак, юная леди, все на месте?
— Да, благодарю вас. Вы меня просто спасли.
— Пустое. Бумага на столе. Пишите расписку…
Пустив в ход все свое обаяние, Энн напоследок выпросила у администратора пригласительный билет на заключительный концерт финалистов.

— Остановите здесь, — распорядился Нил и сверился со светящимися часами на приборной доске. — Сорок минут. С избытком. Вы все запомнили, Том?
— Да, босс, — отозвался мощный охранник, которого Баренцев переманил-таки из ФБР после инцидента в Мэриленде. — В двадцать пятнадцать я появляюсь в холле «Хилтона» с чрезвычайно озабоченным видом и передаю срочный пакет для мистера Баррена. После чего мы отбываем на Николас-Зее…
По знаку хозяина Том вышел из машины и открыл заднюю дверь.
Нил вышел, с удовольствием вдохнул свежий вечерний воздух.
— Все, пока свободны. Вон в том расцвеченном магазинчике подают неплохой горячий шоколад.
— Но, босс, я должен довести вас хотя бы до входа в отель.
— Том, это не Москва. Это Берлин. Здесь стреляют только в специально отведенных местах.
Не дожидаясь ответа, Нил двинулся наискосок через Жандармен-маркт.
Он любил этот город. Откуда бы он ни прилетал, ни приезжал сюда, всякий раз чувство было такое, будто с непогоды возвращался в теплый дом и облачался в любимый, перенявший все контуры тела халат. Чувство родины? Тогда почему оно дремало в Париже, где прожито столько лет, и сменялось на нечто противоположное, когда Нилу приходилось изредка заглядывать на фактическую, анкетную родину? Даже немецкий язык, который, в отличие от английского и французского, Нил не изучал ни в школе, ни в университете, покорился ему быстро и безболезненно, словно вынутый из неглубокой подкорки. Уж не дедовская ли немецкая кровь была тому причиной?
Возле старинной церкви, построенной когда-то беглыми французскими гугенотами, он замедлил шаг. До слуха явственно донеслось:
— То не ветер ветку клонит,
Не дубравушка шумит,
То мое, мое сердечко стонет…
Пели двое. Женский, почти девчоночий голос был небольшой, откровенно любительский, но подкупавший чистотой и искренностью. Мужчина, наоборот, пел профессионально, в мастеровитой джазовой манере, при этом чудовищно коверкая русские слова.
Разобравшись, откуда доносится пение, Нил принялся огибать громадный серый портик. Песня резко, на полуслове, оборвалась.
На площади, под позеленевшим от времени памятником Шиллеру разворачивалась драматическая сцена. Двое рослых мужчин, в которых