Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
стеклянной банке, сырая ощипанная курица (нужно будет запечь в золе!) и полведра замечательной картошки, домашний творог и баночка с медом… Не забыть про бутылку какойто непонятной «Столичной» водки (продавец клялсябожился, что она почемуто «не паленая»), купленную изпод полы у какогото разбитного небритого мужичка в плоской кожаной кепке, когдато синей стеганой куртке, распахнутой на голой груди, защитного цвета брюкахгалифе, заправленных, правда, не в сапоги, а в какието обрезанные чуть ли не по щиколотку валенки… Только хлеб и соль пришлось купить в магазине у скучающей тол стой продавщицы, равнодушно читающей за прилавком какуюто растрепанную книжицу, на мягкой обложке которой полуобнаженную красотку страстно обнимал жгучий латиноамериканский мачо. И все это богатство – за обычный серебряный полтинник! Нужно было видеть, как загорелись глаза у пожилого очкастого торговца, только что дремавшего с открытыми глазами – у его прилавка покупателей чтото не наблюдалось вообще, – едва он завидел шлепнувшуюся перед ним на тряпку монету. Какимто шестым чувством Чебриков вмиг уловил, что это – коллекционер из завзятых и его уже просто так не отпустит. Услышав цену и сопоставив ее с цифрами, только что виденными на ценниках, граф, словно заправский биржевой маклер, смело поднял ее впятеро и тут же понял, что продешевил: нумизмат – так, вроде бы, называют сдвинутых на всякого рода медяках – тут же вытащил изза пазухи ворох мятых купюр, отсчитывая требуемую сумму…
Теперь жить стало веселее, особенно если принять во внимание еще не менее четырехпяти десятков кругляков разного достоинства, побрякивающих в кармане! Там даже памятный рублевик есть – к десятилетию правления его императорского величества Николая Александровича. Наверняка еще дороже обойдется. Это если не считать двести пятьдесят рублей золотыми пятерками и десятками в бумажнике. Эх, жизнь моя жестянка, как говорят блатные! А еще стреляться хотел не далее чем утром, идиот малахольный!
А это что? Книжная лавка? Может, найдется чтонибудь по истории этого проклятого, перевернутого вверх тормашками мира?
* * *
Пенсионер Колосков тоже летел домой словно на крыльях, едва дождавшись ухода странного прохожего, продавшего странную монету буквально за копейки, чтобы покидать в видавшую виды сумку свое барахлишко.
Егор Кузьмич считался в городе нумизматом со стажем, хотя в последнее время был вынужден потихоньку распродавать свою коллекцию по причине черных времен, наступивших после кончины дражайшей половины, Елизаветы Александровны, прошлой осенью, да и вообще… По мерзости жизни, не располагающей к занятию нумизматикой и прочими возвышенными материями… Продавал на барахолке он, конечно, всякую ерунду: сердце кровью обливалось трогать самое ценное, собранное с огромным трудом и напряжением всего семейного бюджета в относительно сытые доперестроечные годы. Жорка Конькевич, Борода, давно уже зуб точит и на рубль Иоанна Антоновича, и на сибирский пятак 1763 года с гуртовой надписью, и на пробный никелевый пятнадцатикопеечник 1916го… Нет, пока с голоду еще не помирает, шиш ему, шустрому!
Что же за невидаль сегодня с неба свалилась? Серебро – это точно, не обманка какая! Серебряный полтинник. Никакой это не новодел, это просто так, чтобы лоха провести, Кузьмич плел странному мужику околесицу. Не на коленках делан, видно качество за версту. Для специалиста, конечно… Эмигрантский выпуск? Похоже на то. Откуда в России мог взяться Александр IV, да еще бритый, похожий на актера Броневого, Мюллера из «Семнадцати мгновений»? Да и дата «1989»! Только эмигранты на такое могли отважиться… Уж не знаю, как в Союз попала такая вещь. Вещь «тяжелая»…
Надо будет к Жорке наведаться… Как там его телефон рабочий: 3445 или 4534? А, ладно, спрошу, язык не отвалится…
Телефонный звонок оторвал Николая от листа дрянной серой бумаги, девственную чистоту которого он, покрывая строчками насквозь казенного содержания, с переменным успехом пытался нарушить уже целый час. Нельзя сказать, чтобы на этот раз капитан не был рад перерыву в работе. Писалто он вовсе не сочинение на тему: «Где я провел лето», а рапорт по поводу безвременной, причем явно насильственной, кончины уже второго фигуранта по «опиумному делу».
– А не ты ли сам ему шейкуто цыплячью свернул, Александров? – спросил с нехорошей такой усмешечкой Каминский, когда, выплеснув все имеющиеся запасы сквернословия на то краснеющего, то бледнеющего опера, отпустил было его восвояси.
Именно эта усмешечка и не давала покоя Николаю. «Опиумное дело», естественно, забирали в область, а то и выше, а капитана Александрова,
