Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
от такой наглости, непроизвольно, по своей манере переходя на иной, неприемлемый для печатного изложения язык:
– Не обвиняют, а подозревают, Коля, – проговорил он на нормальном русском языке, когда запасы ненормативного красноречия истощились. – Обвиняют не тебя… Пока… А вот твоего е… дружка Конькевича, еврея недоделанного, как раз обвиняют.
– В чем конкретно? – Холодный тон давался капитану с трудом, так как каждое произнесенное слово горячим гвоздем отдавалось в потревоженном мозгу. Откудато снизу поднималась тошнотворная волна, мутившая сознание, словно от стакана паршивого технического спирта, принятого натощак.
Подполковник как будто даже обрадовался вопросу:
– А ты не знаешь?
– Нет.
– Дружок твой сердешный, Конькевич Георгий Геннадьевич, обвиняется в укрывательстве опасного преступника, совершившего ряд убийств, а также в соучастии в ограблении и убийстве известного тебе гражданина Пасечника. Пока – в соучастии. До тех пор, пока не будет доказано обратное. А про мелочь я и не говорю. Про незаконные валютные операции, например. Если эксперты по. найденным в квартире Конькевича при обыске монетам скажут «вах», то дружок твой только по этой одной статье пойдет по этапу. И надолго, если вообще лоб «зеленкой не намажут». Учитывая помощь скрывшемуся при задержании…
«Всетаки удалось ротмистру скрыться! Молодец! – сонной рыбой проплыло в одурманенном болью сознании. – Недооценивал я его. Настоящий профессионал!»
Каминский походил еще по кабинету, напоминая нахохлившегося марабу из какогото детского мультфильма.
– Твоя роль в этом деле, Коля, и, соответственно, продолжение или завершение карьеры будут зависеть от той позиции, которую ты займешь. От сотрудничества с органами или наоборот… Да что я тебе рассказываю! Ты юрист и не первый год замужем. Сам прикинь, что тебе светит за сокрытие преступления и потворство. Если будешь хорошим мальчиком, мы даже закроем глаза на тот червонец, что ты припрятал при обыске на квартире Алехиной…
«Лукиченко, сука, настучал! – возникла в мозгу уверенная догадка. – Тото он, козел, лебезил, про монеты выспрашивал… Ах я, дурак набитый! Он же телефон тот проклятый на бумажке с монетами видел! Так вот почему нас накрыли. Поделом тебе, раззява! Ребят только вот жалко».
Вслух же Александров устало заявил:
– Все эти домыслы, товарищ подполковник, – сущий бред. Простите, но мне очень плохо. Поэтому прошу отпустить меня… Хотя бы в камеру. Или вызовите врача.
Каминский, внезапно взбеленившись, заорал:
– Я тебе сейчас вызову врача, п…!
Не слушая подполковничьих откровений, Николай бесстрастно, не вставая с табурета, слегка нагнулся и выложил на ковролин прямо под ноги начальника, опешившего от такого свинства, полупереваренные остатки ужина, съеденного несколько часов тому назад. Каминский даже задохнулся и на несколько минут потерял дар речи, а снова обретя его, схватился за трубку телефона:
– Неверовский? Вызовика ко мне в кабинет Наталью Павловну! И пусть свои причиндалы медицинские прихватит… Сейчас тебя, Николай, домой отвезут. Побудешь пока под домашним арестом, подумаешь о делах своих незавидных. И чтобы мне без глупостей: попробуешь отлучиться хоть на минуту – мигом запру!
– Можно? – В дверь, вежливо постучав, вошла фельдшер медсанчасти Наталья Павловна Нехаева, женщина добрая и бесконечно жалостливая.
* * *
Длинный звонок в дверь вырвал Дракона из сладкой дремы, в которую он, обычно поднимавшийся с рассветом, впадал сразу после завтрака, словно и впрямь был рептилией. Примерно минуту Павел Михайлович обдумывал, кого это могло принести в такую рань, особенно без предварительной договоренности. Телохранителей и прочей челяди в его скромной двухкомнатной квартирке на удице Энергетиков не бывало отродясь – старый вор больше всего в жизни ценил традиции и не желал уподобляться нынешним скороспелым «апельсинам», поэтому пришлось, хоть и нехотя, выбираться из кресла с уютным пледом и ковылять в прихожую. По дороге, повинуясь какомуто внутреннему позыву, Дракон сунул руку в узкую щель за шкафом и извлек потертого, видавшего виды «тотошку», тут же перекочевавшего за опояску стареньких пижамных брюк на спине.
Звонок трезвонил, не умолкая ни на секунду: от такой трели обычно добра не жди, но Дракон, побывавший за свою длинную жизнь во всяких передрягах, следовал вековечному закону российской тюрьмы из трех «не», поэтому открывал на любые звонки. Правда, принимая необходимые меры предосторожности.
За обитой стареньким дерматином дверью без глазка, незаметно для посторонних скрывавшей за своей невзрачной оболочкой
