Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
родители, крепкие еще, далеко не старые колхозники изпод Харькова, родной, утопающий в зелени фруктового сада дом… Сестра Оксанка, заливисто хохочущая, сидя на завалинке… Лениво струящаяся между сонных берегов речка Батыевка. Как приятно на заре зайти в ее теплую, словно парное молоко, воду… Пробуют голоса лягушки, едва слышно плещутся в камыше окуньки… Благодать… А на том берегу – она… Галюня!
– Эй! Не спать, подпоручик! – Жесткая ладонь хлещет по щекам. – Подъем!
Смерзшиеся ресницы разлепить почти невозможно.
– Не спать!
Сжатые губы раздвигает чтото твердое, больно прищемляя десну, и тут же в рот льется чтото обжигающее…
– Так, так! Глотайте, нечего плеваться.
Раскаленная струйка скатывается по пищеводу, взрываясь в желудке фейерверком. Лейтенант, перекатившись на бок, заходится кашлем.
– Ожили? Молодцом! – хвалит Кавардовский, сидящий в одном свитере, делая долгий глоток из плоской металлической фляжки. – Я всегда говорил, что добрый коньяк делает чудеса! Даже если он местного производства.
Рядом, возле длинного белоснежного сугроба потрескивает костер из щедро наломанного камыша. Лукиченко, укрытый пальто Князя, лежит на пышной подстилке из него же, а его одежда, распяленная на какихто вешках, сушится у огня.
– Все это хорошо, подпоручик. – Князь, поболтав фляжкой над ухом, спрятал ее в рюкзак. – Но друзей наших мы, увы, упустили. Хотя, будем надеяться, – ненадолго.
Секущий лицо мириадами колючих снежинок ветер заставлял продавливать его ощутимую плотность всем телом, нагнувшись вперед, словно за плечами тянулись сани с громоздкой поклажей. Глаза открыть никак не удавалось: высекая слезы, плотный, насыщенный ледяными кристаллами поток воздуха заставлял их тут же зажмуривать. Шаг, еще один, еще…
Двадцатый примерно раз переставив ноги, Николай опомнился: до снежной линзы было всего какихнибудь тричетыре шага, а вовсе не два десятка. Преодолев воздушный напор, капитан повернулся к ветру спиной, сразу ощутив, как легче стало дышать, и с трудом разлепил обледеневшие ресницы.
Судя по тому, что он видел перед тем как зажмурить глаза, делая шаг в снежный конус, кругом должно было простираться море высоченного камыша, несколько поредевшего от зимних ветров и посягательств рыбаков, но все равно непроходимого. Однако на деле ничего подобного не обнаруживалось.
Кругом, насколько позволял рассмотреть несомый шквалистым ветром снег, расстилалась белая равнина, поросшая какимито чахлыми кустиками, вдали упиравшаяся в темную стену леса, а в подветренную сторону немного понижавшаяся, исчезая в белом мареве. Никакого камыша, никакого водохранилища!
Самое же страшное, что в зоне видимости не наблюдалось также и никого из спутников!
Чувствуя, как в груди растет какойто животный страх, ужас брошенного людьми в незнакомом месте щенка, смятение заблудившегося в огромном магазине трехлетнего ребенка, Александров в панике заметался по крохотному пятачку уже истоптанного им снега, боясь отойти хотя бы на шаг в сторону, будто там повсюду ждала трясина, готовая разверзнуться под ногами в любой миг.
Один! А что будет, если?..
Что будет, если он останется здесь, в незнакомом месте, один как перст, капитан додумать так и не успел: метрах в десяти от него, в сплошном мельтешений снега, образовался какойто плотный сгусток, цвет которого в первое мгновение невозможно было разобрать, секундой спустя превратившийся в облепленного снегом человека, целеустремленно наклонившись вперед, словно бурлак, шагающего почти по колено в снегу на несгибающихся ногах. Не сразу, только по болтающимся в воздухе тесемкам шапки, чересчур маленькой для огромной, обмотанной бинтами непутевой головы, Николай опознал друганумизмата. Сразу же отлегло от сердца: двое – уже не один!..
– Жорка, ты куда это собрался?
Конькевич остановился как вкопанный и очумело, ничего вокруг не различая от слепящего снега, завертел головой.
– Коляа… ты гдеээ? – жалобно, точно малый ребенок, протянул он.
Пришлось крепко встряхнуть его за плечи и повернуть лицом в подветренную сторону.
– Коля! – Жорка, словно не видевший друга целую вечность, кинулся в объятия Александрова, облапив его и прижавшись забинтованной головой к груди. – Коленька! Ты живой! Ты не представляешь себе!
Захлебываясь словами, Конькевич сообщил другу, какой ужас обуял почти всех, кроме Берестова и как всегда невозмутимого Шаляпина, когда капитан, пройдя по сугробу
