Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
палец выше переносицы. Туда и угодил…
– И что?..
– Да ничего. Репортеры, конечно, шум подняли, разнесли до небес. Покойного князюшки родичи взвились все разом, тетушки, дядюшки, кузены. Сам Государь изволил выразить высочайшее неудовольствие… Меня и перевели, от греха, в Наместничество. Обещали: на годик, а вышло – на пять.
– И что же получается: у вас дуэли не запрещены разве?
– Формально – нет. Его императорское величество покойный Александр Петрович, батюшка нынешнего императора Николая Александровича, разрешил собственноручным высочайшим указом решать вопросы дворянской чести единоборством. Забияка и бретер, нужно заметить, был Александр Четвертый, прости господи его душу грешную. Будучи еще цесаревичем, дрался он на поединках несчетно и часто терпел за это от Петра Алексеевича… Даже в крепость както, говорят, угодил за особенно громкую дуэль. А воцарившись, значит, наконец решил он узаконить сию благородную забаву. Сын его, Николай Александрович, к дуэлям весьма холоден и участников их не жалует, но и уложения батюшкины не отменяет, слава богу.
– Так что же получается?.. – нетерпеливо перебил ротмистра Николай.
– Спали бы вы, господа хорошие! – раздался недовольный и сонный голос Берестова. – И другим бы спать дали! Завтра, завтра поговорите!
Словно мальчишки в пионерском лагере, застигнутые вожатым в тихий час за болтовней, Николай и граф разом замолчали.
Задерживаться здесь надолго не хотелось совершенно.
В этом краю, судя по всему, царила даже не полярная, а вечная ночь и к тому же страшный холод. Конечно, солнце здесь всходило и садилось, как обычно, но изза плотного облачного покрова до земли пробивались лишь жалкие крохи света, позволявшего судить только о времени суток – не более. Полдень здесь напоминал поздние зимние сумерки, а ночью, которая царила больше двадцати часов, вообще не было видно ни зги.
Жуткий ветер гнал по обледенелым и вылизанным до блеска, очень похожим на катки слегка всхолмленным равнинам жидкие лоскутья поземки, а из низко, чуть ли не над головой, нависших грифельнотемных туч не выпадало ни снежинки. Унылый пейзаж оживляли только хилые кустики, коегде видневшиеся над плотным и, казалось, шершавым, словно асфальт, настом.
– Кудато не туда нас занесло! – сообщил упавшим голосом приунывшим спутникам главный «миропроходец» Берестов, повернувшись к ветру спиной и озабоченно сверяясь с картой, которую, несмотря на предосторожности, все равно злобно рвало из рук.
Как назло, следующий переход находился гдето у подножия неразличимых в полуденных сумерках гор, более чем в трех десятках километров отсюда, судя по первому впечатлению, грозящих превратиться в три сотни, если не тысячи…
Ко всему прочему, в воздухе, несмотря на собачий холод (не выше минус пятнадцати по Цельсию), совершенно не чувствовалось свежести. Дышалось с трудом, словно в наглухо запертой комнате или высоко в горах: явная нехватка кислорода. На языке чувствовался противный металлический привкус, слезились глаза.
– Не нравится мне здесь, ребята! – пожаловался старик, ни к кому конкретно не обращаясь. – Давайте быстренько сматываться отсюда!
Слава богу, идти пришлось не навстречу ветру, а под таким углом, что он скорее подгонял, чем мешал движению.
* * *
Пейзаж нисколько не изменился и через пару часов пути, разве что тьма сгустилась окончательно, несмотря на то что на часах значилось два с небольшим пополудни. Мороз тоже значительно усилился, что при не утихающем ни на секунду ветре делало состояние путешественников просто невыносимым.
Путники за прошедшие часы вымотались больше, чем за обычный дневной переход, поэтому, едва услышав благостное слово «привал», все повалились кто где стоял, не выбирая места, и долго лежали без движения, словно выброшенные на берег рыбы, жадно хватая разинутыми ртами практически лишенный кислорода воздух.
Чебрикову хотелось отдохнуть не меньше других, но, посидев минут пять, он волевым усилием все же заставил себя подняться – необходимо было найти хоть какоенибудь топливо для пусть небольшого, но всетаки костерка. Не желая уступать ротмистру, Николай, позволив себе еще пару минут блаженства, со вздохом последовал за ним.
Спотыкаясь и поскальзываясь на твердом как камень снегу (на таком холоде прибор ночного видения работал неважно и изображение в его окулярах мало отличалось от видимого невооруженным глазом), Петр Андреевич долго и бесплодно рыскал вокруг лагеря, почти не надеясь найти чтонибудь путное, а вся добыча заключалась в небольшом пучке хилых прутиков, с огромным трудом выкрученных изо льда, державшего
