Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
– никуда не делась. Стоит только остановиться…
От очередной летящей в лицо узловатой ветки Владимиру пришлось уклоняться резким нырком, а после того как он выпрямился, никакого леса, тесного переплетения стволов, ветвей и сучьев вокруг не было и в помине. Его место заняла пустыня, бесплодная, сухая и жаркая, хотя солнца на небе вроде бы не было, бескрайняя… Ноги шаг за шагом увязали в песке чуть ли не до середины голени, хотя на быстроту передвижения это никак не влияло. Порой казалось, будто под ногами не крупный красноватый песок, сыпучий и легкий, как льняное семя, а топкое болото. Казалось? Ничуть нет!
Стоило подумать о болоте, как изпод ступней послышалось хлюпанье, и, обратив взгляд вниз, Бекбулатов увидел, что уже мчится по щетинистым желтобурым кочкам, окруженным водой. Так и есть: Владимир гигантскими скачками несся по огромной, от горизонта до горизонта топи, словно акробат перепрыгивая с одной кочки на другую, причем первая сразу же, без всплеска, погружается в маслянистую, густую на вид воду, навсегда смыкающуюся на ее макушкой… Макушкой?
Оказывается, штабротмистр мчался вовсе не по кочкам, а прямо по головам людей, сидящих по самые уши в воде… По головам, покрытым волосами, и лысым, рыжим, «вороным» и седым, кудрявым и гладко зализанным… В тот самый момент, когда подошва сапога Владимира готова была коснуться очередной «кочки», та услужливо поворачивалась лицом вверх, чтобы бегущий человек мог узнать ее…
В ужасе он узнавал все новые и новые знакомые лица, мужские и женские, молодые и старческие, нежные щечки юных барышень и жесткие морщины зрелых мужчин… Каждое из лиц успевало либо улыбнуться старому знакомцу, либо сурово нахмурить брови, а то и скривиться в брезгливой гримасе…
Вот, обмерев на мгновение, Владимир утопил в вонючей жиже дедушкино лицо, даже изпод воды глядящее на него с легкой грустью, вот провалилась под сапогом смеющаяся милая мордашка юной пани Сколодовской, одной из первых его белостокских «жертв», вот заколебалась перед тем, как неторопливо затонуть с раздраженной миной, обрюзгшая ряшка застреленного собственноручно при попытке к бегству торговца наркотой Йоси Барсукевича…
Смятенно взглянув вперед, чтобы увидеть, где закончится наконец эта страшная гать, Бекбулатов увидел вдали остров, над которым поднимался то ли страшный в своей неземной красоте багровый рассвет, то ли зарево пожара. Тропа вела прямо к нему, и не было сил ни остановиться, ни свернуть в сторону…
Без всплеска потонуло обиженное лицо Войцеха, но, не успев пожалеть о нем, уже занеся ногу над очередной кочкой, Владимир снова узнал знакомые черты… Не в силах наступить на лицо своего друга, он огромным напряжением воли удержался всетаки от шага…
Неведомая сила швырнула князя вперед, в холодную мокреть, тут же сковавшую движения и камнем потянувшую на дно. Мгновение, и болотная жижа обернулась льдом, не дававшим ни вздохнуть, ни пошевелиться, только облепленная ряской голова торчала теперь поплавком над зеркальной поверхностью… А издалека уже приближались чьито шаги…
Нечеловеческим усилием штабротмистр рванулся из ледяной ловушки и, чувствуя, как шурша, она нехотя отпускает тело, с рвущим перепонки воплем вывалился…
…прямо на чистые домотканые половики чебриковской кухни.
– Эй, малой, привиделось чего?..
Над ним, сотрясаемым крупной неутихающей дрожью, склонились встревоженные лица Петра Андреевича и Берестова.
– Надо до кровати его довести, что ли… Переутомился похоже, а то и простыл… Самто сможешь идти?..
Владимир часточасто закивал головой, украдкой бросив взгляд за печь.
Никакой двери там, конечно, не было…
* * *
Ох, как не хотелось ротмистру вспоминать свое возвращение в цивилизацию, тем более рассказывать о нем искренне радующемуся невозможной, казалось бы, встрече товарищу…
До сих пор стояла перед глазами ненавистная спина Кавардовского, бредущего, опустив голову, по каменистому берегу безымянной горной речушки гдето под Златоустом. Спина идущего на эшафот и точно знающего, что прошение о помиловании уже давнымдавно отклонено всесильными инстанциями, уже явственно чувствующего шеей холод стального лезвия или колючую ласку пеньковой веревки… Как жалко, что не выстрелил тогда в заросший затылок, а сам не бросился обратно, в не успевший еще закрыться переход, чтобы остаться с друзьями, ставшими, оказывается, за месяцы скитаний чемто большим, чем просто друзья, большим, чем родные, – частицей тебя самого… И очень большой, как выяснилось частицей, очень важной, если не главной, жизненно необходимой…
Нет, чувство долга, будь оно проклято, перевесило тогда все остальные чувства, заставило довести
