Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
были на отшибе, в казармах, отстроенных на месте Покровских церковных садов, за что и получили язвительное прозвище «садовников», бесившее их до крайности и ставшее поводом к бесчисленному множеству дуэлей, а то и вульгарного мордобоя по пьяной лавочке. Лет через двадцатьтридцать все шероховатости, конечно, сгладились бы сами собой, но… Вероятность того, что, наплевав на гвардейскую солидарность, гродненцы решат отплатить за все шуточки и подначки «петербуржцев», была велика.
– Жаль, что ваш друг Бекбулатов погиб, Александр Павлович, – продолжал Вяземский. – Онто легко нашел бы к ним ключик…
Бежецкий досадливо дернул плечом: любое воспоминание о кошмарном штабротмистре, едва не отправившем его к праотцам в прошлом году, было неприятно, как скрип металла по стеклу. Деликатный князь решил не развивать скользкую тему – многие в гвардии да и во всем городе, знали о том, как дружны были офицеры, – и замолчал, чертя какието сектора на своей карте. Однако воспользоваться минутой тишины, чтобы собраться с мыслями перед «делом», Александру не удалось.
– Извините, Александр Павлович, – осторожно тронул его за рукав Петенька Трубецкой. – У меня не было времени объясниться с вами относительно…
– О чем вы, поручик?
– Я о том аресте… Я не знаю, каким чудом вы оказались на свободе, но, поверьте, искренне рад этому… Вы, наверное, теперь не подадите мне руки, ведь я совершил подлость…
Александр вспомнил, что говорила ему Маргарита об аресте близнеца.
– Бросьте, князь! Я и забыл об этом, – заверил Трубецкого Бежецкий, хотя мозг сверлила мысль: «А близнецто забыл ли?» – Поэтому вот вам моя рука!
Петенька схватился за протянутую руку, как утопающий за соломинку, преданно, пособачьи глядя в глаза своего кумира.
– И вообще, поручик. – Александр украдкой поморщился. – Лучше выбросьтека из головы все эти глупости… Скоро в бой.
Почти в этот самый момент грузовик замедлил ход и остановился, по пологу кузова требовательно постучали, и голос Ладыженского сообщил:
– Приехали, господа. Пора…
– Ваша светлость! Ваша светлость!..
Борис Лаврентьевич с трудом разлепил глаза и с огромным недоумением уставился на трясущегося без малого восьмидесятипятилетнего лакея Евграфыча, настоящего патриарха, «ходящего» за «барином» с незапамятных времен. На светящемся табло часов только что выскочили несуразные розовые цифры «4:12».
«Чего четыре – дня или ночи? – с трудом, словно несмазанные шестеренки, ворочались, просыпаясь, мозги всесильного князя. – Хотя… Четыре дня это вроде бы шестнадцать…»
Словно в подтверждение, сквозь щель неплотно сдвинутых гардин пробивался синий предрассветный луч.
– Беда, ваша светлость!..
– Какого черта ты, старый, меня будишь в такую рань?! – взбеленился, окончательно просыпаясь, светлейший. – В дворники захотел? В истопники? Я вот тебе дам, хозяина ни свет ни заря будить! В богадельню, сегодня же! Сей момент!..
Старик медленно и раздельно, словно огромная кукламарионетка, заржавевшая в сочленениях, рухнул на колени, дробно грохнув ветхими костями об пол, однако упрямо продолжал талдычить свое:
– Беда, батюшка! Не гневись ты на старика никчемного, беда!..
– Да в чем же дело?!! – заорал Борис Лаврентьевич, швыряя в сердцах в старика скомканным ночным колпаком и садясь на кровати. – Пожар, что ли? Толком говори, орясина пскопская!
– Из дворца посыльный, батюшка! Говорит: бунт!..
Сон слетел с Челкина, будто его и не было.
Бунт? Неужели Дума устала заниматься говорильней и отважилась на открытое выступление? Ну все – хватит миндальничать с этими доморощенными демократами! Слава богу, они первыми решились на выступление и этим шагом взяли всю ответственность на себя. Теперь Европа и пикнуть не посмеет! Раздавить, расстрелять нечисть! Чтобы и духу не осталось от этого осиного гнезда на Святой Руси…
– Чего расселся здесь, старый пень? – накинулся он на ни в чем не повинного старика, выскакивая из постели и шаря глазами в поисках халата. – Зови посыльного скорей! Стой!.. Шлафрок подай, развалина ты этакая!.. Ленту, ленту давай!..
Не попадая руками в широкие рукава халата, услужливо подставленного лакеем, нацепляя поверх него ленту ордена Андрея Первозванного, Борис Лаврентьевич корил себя за то, что категорически запретил сообщать все значительные новости по поминальнику, хорошо помня слова английской пословицы: «Не заводите дела поблизости от Белла»… Теперь вот сам обжегся…
– Все, все… Веди! – оттолкнул он старца, трясущимися руками поправляющего рыжую волосяную накладку на сиятельной плеши, по мнению Челкина, его
