Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
избегали не только прямых углов, но и всего того, что европейские их коллеги считают правильным, рациональным. Снег усилился и валил сплошной пеленой, не давая разглядеть ничего в двух метрах впереди, но тут же таял и хлюпал под ногами грязной кашей.
– Представляете, – заговорил Иннокентий Порфирьевич, перешагивая канаву. – Все это де… пардон, фекалии… потекут в арыки и реку. И горожане будут это пить… А кипятить, изза нехватки топлива, особенно не покипятишь, да и высоко здесь – от низкого давления вода закипает градусах при девяноста… Вот вам и дизентерия, и гепатит, и тиф, и, упаси господи, холера…
– Здесь бывает холера?
– Еще как! В прошлом году была вспышка там, за рекой. Пока спохватились, пока убедили власти ввести карантин, приняли меры – перемерло более двадцати тысяч горожан. Слава богу, не перекинулось сюда, да и то только потому, что генерал Мещеряков, рискуя вызвать бунт, приказал оцепить колодцы и арыки, засыпать их хлорной известью, параллельно обеспечив подвоз воды из горных источников… Мы трудились от зари до зари, падали с ног, но всетаки смогли локализовать эпидемию. Однако в тот момент мы были беспомощны: ударь с гор Хамидулло – город пал бы.
– А кто это – Хамидулло?
– Местный бандит. Даже не бандит, а целый бандитский генерал. Говорят, что у него под ружьем больше двух тысяч человек. Его сильно потрепали осенью, почти перед вашим приездом, и он ушел дальше, в горы, но все эти ночные обстрелы – дело рук его людей.
– Он так силен?
– Лет десять тому назад он был кемто вроде министра обороны эмира, но не сошелся с ним во мнениях и попытался свергнуть своего господина. Тут, на Востоке, это в порядке вещей… Однако сторонники эмира оказались сильнее, и Хамидулло пришлось уйти. Вместе с частью армии. Говорят, что лучшие офицеры выбрали его сторону. Он учился в Англии – там привечают пуштунов, надеясь переманить их на свою сторону.
– Он пуштун?
– Как и большинство тех, кто с ним ушел… Кстати, мы тоже почти пришли.
Убогие мазанки внезапно расступились, и перед Сашей предстало вполне современное пятиэтажное здание, ряд окон которого был освещен.
– Вот мои владения, Саша.
– Госпиталь?
– Он самый.
– Но… До него же рукой подать, а вы тогда говорили…
– Правильно, – усмехнулся полковник. – Пешком – да. А на машине – только окружным путем. Да и соваться в эти трущобы одному – не советую. Даже днем. Легко можно и с кошельком расстаться, и нож под ребро заполучить. Это сегодня туземцы сидят по домам – знают, что «гяуры» празднуют день рождения своего пророка. Уважают, стало быть. Пророка Иссу – Иисуса они чтят почти так же, как и Магомета. Мы тоже стараемся особенно не высовываться в УразаБайрам или Рамазан. К чему бередить религиозные чувства хозяев?
Пройдя мимо часового, отдавшего честь, офицеры поднялись на третий этаж, где Иннокентий Порфирьевич отпер ключом дверь.
– Проходите, чувствуйте себя как дома, – радушно пригласил полковник своего гостя. – Живу похолостяцки, так что – не стесняйтесь.
Откуда то издалека доносилась музыка и веселые голоса.
– Празднуют Рождество, – улыбнулся полковник, выставляя на стол нехитрую закуску и доставая из холодильника бутылку «Смирновской». – Что поделаешь: выздоравливающие и младший медперсонал – тоже люди. Я разрешил. Мы им мешать не будем, и они нам не помешают… Прошу к столу! Чем бог послал…
Офицеры чокнулись, выпили…
– Неужели этот… Кобылкин был таким ревнивцем? – задал Саша мучивший его всю дорогу вопрос. – Стреляться из ревности…
– Да я бы не сказал, – задумался медик, накладывая себе на тарелку соленые грибы. – Кушайте грибочки, Саша, кушайте! Моя Оленька прошлым летом собственноручно собирала и солила. Она у меня знаете, какая мастерица? Постойтека…
Полковник Седых встал изза стола, прошел в смежную комнату и принес оттуда фотографию в рамке.
– Вот она – моя красавица, – с любовью в голосе произнес он, протягивая Бежецкому портрет.
Из под стекла на Сашу смотрела нестарая еще миловидная женщина.
– Любушка моя… – Иннокентий Порфирьевич поставил портрет на стол и повернул лицом к себе. – Пусть тут побудет. Будто и она тоже с нами… Хотя, будь она с нами – вряд ли бы мы так вольготно себя чувствовали, – улыбнулся он, наливая себе и поручику по второй. – Ужас, как нетерпима милая моя к выпивке и курению. К курению – особенно! – поднял он вверх палец.
Выпив и закусив, врач вернулся к сегодняшней трагедии.
– Михаил Юрьевич… Кобылкина звали Михаилом Юрьевичем, как поэта нашего… Не производил на меня впечатления человека взбалмошного. Это ведь, согласитесь, определенный склад характера нужно иметь, чтобы так вот, в запале, выстрелить себе
