Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
уже требовательно махал рукой проезжающей мимо «бурбухайке», цепко придерживая подопечного за рукав…
* * *
– Я прямо как на свет заново народился…
– Ну вот, а вы еще не хотели ехать. Урок вам на будущее, поручик, слушайтесь во всем старших товарищей.
Офицеры, замотанные в простыни наподобие римских патрициев, сидели в тесном предбаннике и пили из огромных глиняных кружек ароматный травяной чай. После раскаленной парной душа у Александра никак не желала занимать положенное ей по ранжиру место, витая гдето в высоких эмпиреях, откуда все бренное и земное казалось мелким и ничтожным. Даже только что пережитое потрясение от варварского человекоубийства.
Еланцев привез совсем сникшего Бежецкого в расположение Шестнадцатого Сибирского пехотного полка, ротой которого командовал, и тут же потащил в хорошо протопленную, но еще девственночистую баню. А по пути объяснил, как Саше повезло: день сегодня выдался банный, но офицеры собирались приступить к ритуалу омовения лишь через час – большинство было занято другими, не менее приятными делами. А уж там за прибывших взялся опытный банщик, унтер Хамидуллин, царь и бог банного дела, как отрекомендовал Герман своему приятелю пожилого, бритого наголо татарина.
– Я и не знал, что здесь есть баня. – Саша отхлебнул круто заваренного напитка и прямотаки почувствовал, как хворь улетучивается через поры вместе с обильным потом.
– Ха! – Поручик нацедил себе еще кружечку из огромного пузатого чайника и, чокнувшись со своим визави, оперся спиной на затянутую свежей простыней дощатую стену – саму по себе целое сокровище в здешних местах. – Баня для солдата – первое дело! У нас их тут целых три: офицерская, вот эта, и две для нижних чинов. Вы не представляете, с какими трудностями привезены сюда те венички, что прикасались сегодня к вашему сиятельному телу! Настоящая береза, граф!
– Я думал, здесь только душ…
– И душ тоже. А в городе есть турецкая баня. Но это – для неженокевропейцев, потому как для коренного русака ничего лучше русской парной нет.
– Но нижние чины…
– А что они – не русские, что ли? Кому нужен завшивевший солдат? А в боевом патрулировании, когда не мыться и не менять одежду приходится по нескольку дней кряду, как не завшиветь? И не только нижние чины «блондиночек» подцепляют, поручик, дас!
– Офицеры тоже?
– Тоже. Мы ведь хоть и «белая кость», а из того же теста слеплены. И в кишлаки заходим вместе с нижними чинами, и в вездеходах бок о бок с ними трясемся. Так что вши, Сашенька, нас роднят. Стирают, как выражаются господа социалисты, классовые различия. А выто небось и не знали о существовании этого зловредного насекомого, а?
– Я думал, что раз двадцатый век на исходе…
– Двадцатый век там, – махнул поручик кружкой в сторону крошечного, подслеповатого окошка, мутного от осевшей на стекло влаги. – В Империи. А здесь в точном соответствии с гипотезами швейцарца Эйнштейна – пространство и время относительны.
– Это как?
– Да очень просто! Здесь, в Кабуле, время отстает от санктпетербургского на два часа. Так?
– Так.
– Значит, на самом деле – лет на пятьдесят. Но чем дальше от нашего посольства – тем глубже в историю мы погружаемся. В Герате, например, уже девятнадцатый век. А в Кандагаре – пятнадцатый, если не дальше…
Еланцев потянулся всем телом, и край простыни соскользнул с мускулистого плеча, обнажив синеватую звездочку заросшего шрама чуть ниже левой ключицы.
– Что замерли, – оборвал себя Еланцев. – Любуетесь моим античным торсом? Предупреждаю, поручик: я к содомии отношусь резко отрицательно…
– Где это вас? – выдавил Саша, не обращая внимания на скабрезность.
– Ах, это! – Герман привычно погладил пальцем ямку шрама. – Да было дело в позапрошлом году по осени… Вот ведь как бывает, друг мой: попадаешь в пятнадцатый век, а стреляют в тебя из оружия века двадцатого. Прошла, слава богу, сия дура навылет, но поваляться пришлось основательно. И здесь, под присмотром Иннокентия Порфирьевича, долгих лет ему, и в Ташкенте…
Дверь распахнулась, и в клубах пара в предбанник ввалилось несколько офицеров, раскрасневшихся с морозца.
– Ба! Поручик Еланцев, как всегда, нас опередил! А почему сегодня не с дамой? Кто сей юноша? – забросали друзей вопросами офицеры, большей частью Саше совсем незнакомые. – Неужто!.. Молчать, Кандеев! Не опошляйте светлых чувств!..
– Разрешите представить, господа! – царственным жестом указал поручик на засмущавшегося Александра. – Поручик Бежецкий!
– Тот самый? Бывший гвардионус? Ну, это дело нужно отметить…
И ароматный чай был тут же незаслуженно забыт…
– Извините,
