Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
и вуали, которые так и норовил сорвать беснующийся декабрьский ветер.
«Наверняка половина из них – медики. Привыкли к виду смерти настолько, что она стала для них рутиной…»
Настала и Сашина очередь. Он ждал этого и боялся. Хотелось попрощаться с другом не так сухо, как остальные, но проявление чувств боевым офицером выглядело бы нелепым, и он, как и все, прикоснулся к гладкому ледяному дереву подушечками пальцев, мимолетно ощутив, как оно словно бы на мгновение потеплело. Будто Иннокентий Порфирьевич дарил ему последнее рукопожатие…
Наверное, гроб был установлен на какомто механическом приспособлении – кладбище, где предстояло упокоиться полковнику, принадлежало к числу лучших в Первопрестольной, – поэтому его не опускали в зев могилы вручную. Он плавно поплыл вниз, будто океанский лайнер, отходящий от причала… Несколько секунд – и вот он уже скрылся из глаз, и лишь слышен стук глиняных комьев, которые, по традиции, бросали в могилу прощающиеся, прежде чем за дело возьмутся профессионалы лопаты.
Охряный комок, отправившийся следом за остальными, был ледяным, просто обжигал ладонь, но Саша не чувствовал холода.
В сердце зияла пустота…
Саша сошел на перрон Николаевского вокзала и огляделся.
СанктПетербург встретил его обычной вокзальной суетой. Бежали кудато, сталкиваясь плечами, многочисленными баулами и переругиваясь, пассажиры и носильщики, шныряли в толпе подозрительные личности, ледоколами раздвигали людское скопление важные городовые в алых фуражках и блестящих от дождя форменных плащах… Столица жила, не обращая внимания на крошечную деталь – одну из многочисленных шестеренок ее гигантского механизма, соскочившую с оси и теперь беспомощно болтающуюся в мешанине точно таких же, исправно вращающихся каждая в свою сторону со строго заданной скоростью. Колеблющуюся в неустойчивом равновесии, прежде чем окончательно упасть на самое дно, чтобы затихнуть там, в завалах ржавой коросты и сотен товарокнеудачниц, сбившихся с ритма раньше.
Невыносимо было трястись в поезде восемь часов, но он физически не смог вернуться в нутро летающего морга, который, как ему казалось, пропах мертвечиной насквозь. И не было никакой разницы, что это был совсем не тот «Пересвет», который доставил свой скорбный груз в Ашгабат. И даже не тот его близнец, что донес двух пассажиров – живого и мертвого, затерявшихся среди тонн груза, до Москвы. Александру и пассажирский самолет казался сейчас ладьей Харона, поэтому он предпочел более медленный, но меньше напоминающий о Вечности транспорт.
За всю дорогу он не сомкнул глаз, и сейчас смутное желание, которое двигало им в Кабуле, выкристаллизировалось в твердое намерение. Он решил расстаться с военной карьерой окончательно и, имея на то самые веские основания, не желал откладывать дело в долгий ящик.
«Дома подождут немного, – думал он про себя, направляясь к знакомой стоянке такси на углу Литейного. – Сначала – дело. Заеду в штаб, напишу прошение… Много времени это не займет. А уж потом – в родные пенаты. Хоть и не со щитом, но и не на щите… Живут же сотни миллионов человек в Империи мирным трудом? Ну не вышло из меня ее защитника, так что же – пулю в лоб? В петлю лезть?.. Отец и дед, конечно, будут против, но матушка поймет… А что? Поступлю будущим летом в университет, посватаюсь к Матильде фон Штильдорф – знаю, что чуть ли не с пеленок в меня влюблена… Буду служить гденибудь по путейской части или учить детишек географии, растить собственных отпрысков, как две капли воды похожих на рыжую Мотьку в детстве, вспоминать на досуге о приключениях молодости… Глядишь – мемуары настрочу да и тисну в какомнибудь издательстве за хорошие деньги. Прославлюсь даже, может быть, на старости лет…»
Суета и толкотня перрона осталась позади, и теперь он шел по залу ожидания – сонному царству, населенному терпеливо ожидавшими своего поезда людьми. Чемоданы и сумки, шляпные коробки и баулы здесь были перемешаны с рогожными мешками и закутанными рваной полиэтиленовой пленкой тюками, а аромат французских духов и гаванских сигар мирно соседствовал с ядреной вонью полгода не стиранных портянок и свирепого самосада, способного выбить слезу даже у привычного ко всем на свете «амбре» золотаря. Попадая в зону отчуждения, люди самого разного чина и состояния становились братьями, далекими от сословных предрассудков и условностей. Пятилетняя дочурка спешащего за тридевять земель за лучшей долей хлебопашца здесь играла на грязном полу с опрятным сыночком чиновника, дремлющего на скамейке бок о бок с закутанным в полосатый халат азиатом, а православный батюшка в теплом пальто поверх дорожной рясы беседовал о чемто далеком от возвышенных
