Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
сквозь обитель мертвых, а молодой человек все не мог ни найти ответа на свой вопрос, ни даже сформулировать его…
* * *
Стрелки на часах давно перевалили за полночь, а Саша все не мог уснуть. Простыни казались раскаленными, воздух жег горло, мутил голову. Хотелось свежести, свободы, простора. Наконец он не выдержал и, откинув сбитое в комок одеяло, вскочил на ноги.
«Прочь, прочь отсюда! – пудовым молотом стучало в мозгу, пока он, путаясь и не попадая в рукава, лихорадочно одевался в темноте. – Если я сейчас не глотну свежего воздуха, то умру! Ну как можно спать в такой жаре? Это все матушкины предрассудки – так топить на ночь…»
Стараясь не скрипнуть ни единой ступенькой, он спустился вниз и выскользнул из дома.
– Вставай, засоня! – услышал конюх Евлампий, ночевавший с лошадьми (опятьтаки по традиции, графы ставили присматривать за своей конюшней лишь холостяков или вдовцов), нетерпеливый молодой голос, сопровождающийся стуком в дверь. – Просыпайся, лодырь!
«Ну, дождались! – мужику никак не хотелось покидать теплое лежбище и выбираться в ночной холод. – Приехал молодой барин – и теперь начнется…»
– Иду, иду, батюшка! – вслух отозвался он, неторопливо выбираясь из облюбованных им в качестве спальни яслей с сеном. – Чтоб тебе пусто было! – добавил он в сердцах едва слышно.
– Седлай Горячего! – распорядился «молодой барин», ворвавшись в конюшню: глаза его лихорадочно блестели, взгляд перебегал с одного предмета на другой, не в силах остановиться, и конюху разом стало не по себе.
– Не могу, – попытался он сопротивляться. – Не велел барин зимой лошадей по морозу гонять…
– Какая зима? – хохотнул какимто чужим голосом Бежецкий. – Не выдумывай! Весна на дворе! Теплынь какая!
«Не в себе барин, – решил Евлампий. – Оно и понятно: дорога дальняя, устал, а тут еще дед преставился… Однако сгоряча ведь и зашибить может…»
– Горячего не могу, – как мог хладнокровнее сообщил он. – Запальный он. Как по осени Пал Георгич на охоте загнать изволили, так и неможется ему. Могу Барыню заседлать.
– Барыню? Окстись, Евлампий! Это ж кобыла! Я тебе что – матушка?
– Могу Воронка.
Воронок был пожилым уже конем, тихо доживавшим свой век на графских хлебах, но породистым и достаточно еще резвым.
– Воронка? – поморщился Саша, прикидывая в уме. – Хорошо, седлай Воронка. Только быстро давай – раздва и готово. А то я тебя, увальня, знаю!
– Не извольте сумлеваться, барин! – убежал конюх, в душе довольный, что уговорил Сашу ограничиться стариком – авось далеко не ускачет. Да и старый конь есть старый конь – «борозды не испортит» даже под самым горячим наездником.
Четвертью часа позже Александр уже скакал по темному лесу, с радостью чувствуя, как свежий ветер холодит разгоряченное лицо, уносит прочь остатки ночной одури, а легкие наполняются самым живительным на свете эликсиром…
Пришел в себя он лишь после того, как справа мелькнул столб, отмечающий предел владений Бежецких.
«Куда я скачу? – собрал он воедино расползающиеся, будто тараканы, мысли. – К Штильдорфам? Зачем? Время позднее, неприлично, да и Матильда скорее всего в Петербурге, в своем Смольном… Чтото меня совсем занесло… Прокачусь еще чутьчуть и – домой…»
Подуставший уже Воронок, екая селезенкой, послушно свернул на проселок, бегущий вдоль границы двух имений, и, повинуясь седоку, взял легкий галоп. Ночная скачка снова втянула Сашу в свое гипнотическое действо, и он мчался в ночи, почти ни о чем не думая, радуясь самой жизни и движению.
«Решено!.. Бросаю все к черту и… К чему это мне… Я молод, силен, умен… Зачем хоронить себя заживо в казарме?.. Решено… Завтра еду в столицу и…»
Черный силуэт, похожий на человека с распростертыми руками, вырос на пути неожиданно. Воронок взвился на дыбы, но такому старому коню подобные кульбиты были уже не по возрасту… Саша почувствовал, что летит кудато и…
Наступила плотная, непроглядная и беззвучная тьма.
В мундире и ботфортах, сжимая в затянутых в перчатки руках рукоять палаша, Саша лежал в гробу посреди отсвечивающего багрянцем зала. Точно так же, как покойный дедушка в родовом склепе. За одним только исключением – тот лежал на льду, и кругом царил мороз, а внука вместо арктической стужи окружала жара. Даже не тропическая, а адская. Жара, от которой ссыхается кожа, яростно сжимая череп с плавящимся в нем мозгом, трещат волосы на голове и закипают глаза. Металлическая рукоять палаша жгла ладони, ложе напоминало жаровню, а воздух накатывал раскаленными волнами…
«Я в аду?..»
– Почему же? Разве ты уже успел столько нагрешить? – раздался откудато сбоку насмешливый знакомый голос.
Саша
