Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
скосил глаза (шея не поворачивалась, стиснутая намертво высоким старомодным воротником мундира с жестким и колючим золотым шитьем) и увидел сидящего на скамеечке деда. Все в том же мундире, с тем же платком на лице, чудесным образом не падающим вниз, словно приклеенным вертикально… Только палаш свой, для удобства, Георгий Сергеевич пристроил на коленях.
Странное дело: при словах покойника платок не двигался, словно произносил слова не сидящий, а ктото иной. И в самом деле! Голос, оказывается, исходил с другой стороны гроба!
А сбоку стоял Иннокентий Порфирьевич.
– Что ты хотел у меня спросить? Совет? Спрашивай.
Александр напрягся, но гортань не слушалась его, будто рот и горло были доверху набиты раскаленным сухим песком. И с каждым движением языка острые, как миллионы крошечных бритв, песчинки глубоко врезались в растрескавшуюся от жары плоть.
– Ничего, ты подумаешь и решишь. А пока дайка я накрою тебе лицо. Тебе будет легче…
Дедушка привстал, снял с мертвого лица платок и понес его к лицу внука. От платка исходила ощутимая прохлада, он был влажен, прикоснуться к нему было бы наслаждением, но… Он только что касался мертвого лица, лица, к которому Саша так и не отважился прикоснуться тогда губами, пусть даже и через платок.
– Ннннееет!!! – выдавил он, и раскаленная струя песка хлынула дальше в легкие, сжигая их в пепел, как папиросную бумагу. – Ннннееет!!!
Он замотал головой, чувствуя, как шитье на воротнике вспарывает ему кожу на горле, как с треском отдираются от подушки примерзшие (примерзшие?!) волосы, как хрустят и лопаются окоченевшие позвонки, как голова отделяется от тела и медленно падает кудато назад…
– Держи! – деловито скомандовал дедушка, и ладони полковника Седых подхватили Сашин череп, не давая голове отпасть окончательно. Ласковые, нежные ладони… Прохладные и добрые, как у мамы…
А на лицо, освежая и смягчая жар, уже опускался невесомый влажный батист…
* * *
– Очнулся, слава богу!
Свет так резанул по глазам, что Саша вынужден был снова зажмурить их.
– Ну и заставил же ты поволноваться нас, сынок…
– Гххх… – попытался выдавить из себя Александр, но пересохший язык не слушался его. Просто пересохший, а не присыпанный раскаленным песком!
В губы осторожно, но все равно отозвавшись болью гдето в скулах, ткнулось нечто гладкое и прохладное, из чего в обожженный сухостью рот потекло чтото восхитительное, вкуса чего сразу было не различить.
Не пытаясь больше открыть глаза, молодой человек наслаждался питьем, стараясь подольше задержать живительную влагу во рту, не дать ей провалиться в желудок без толку. И только когда прорезался терпкий вкус холодного чая с лимоном, уступил жаждущему организму…
– Ну, все – хватит, хватит… – Питье отняли у Саши, и он, негодуя, потянулся за потерей, будто младенец за соской. – А то будешь, как тот грудничок в рекламе: пью и… это самое. Ты ведь не маленький мальчик, подгузнички тебе менять!
Мамин голос. А где же…
– Где я? – слова выговорились против ожидания легко и просто.
– Дома, в постели. Все в порядке. Уже в порядке…
– Что со мной?
– Где ты умудрился подцепить лихорадку?
О, это уже голос отца!
Открыть глаза было трудно, но в конце концов Саше это удалось.
– Здравствуй, папа…
– С добрым утром, сынок. – Павел Георгиевич был, как всегда, язвителен и сух. – Я не слышу ответа.
– Лихорадка?
– Да, одна из разновидностей малярии. Ты представляешь, чего нам с мамой стоило уломать врача не забирать тебя в инфекционную лечебницу?
– Ничего не понимаю…
– Какой идиот выпустил тебя из Афганистана без карантина? Как ты вообще умудрился въехать в Империю без соответствующей проверки?
– Прекрати, милый, – положила ладонь на рукав негодующего супруга мадам Бежецкая. – Ты же не санитарный инспектор! Вспомни, каким сам был в молодости. Забыл Гуаньчжоу? А Бенгальскую экспедицию?
– Оставь, Маша… – несколько смутился гвардии капитан. – Там было совсем другое дело…
Александр улыбнулся. Он был дома, и, как всегда, мама и папа спорили о его здоровье, учебе, карьере… В своей привычной манере. Он перевел взгляд на окно и обмер: за стеклом, на заснеженной ветке яблони покачивалась синичка, кося любопытным глазом в комнату. Но вовсе не она ввела его в ступор.
– Не может быть… – вслух произнес он.
– Чего не может? – прервали спор родители.
– Столько снега… – с трудом поднял дрожащую от слабости руку юноша. – Откуда?
– Чего же тут удивительного? – хмыкнул отец. – Конец декабря, Рождество на носу… Правда, зима в этом году выдалась снежная, спорить не буду. Метеорологи утверждают – впервые за пятьдесят
