Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
на родину отставному рядовому Федюнину? Он ведь, как и подобает честному русскому солдату, сразу пришел в губернское жандармское управление и все, как на духу, рассказал.
– Я ничего не велел передавать вам! – снова вскинулся поручик. – Как вы смеете меня, русского офицера, голословно обвинять в доносе! Да я вас… я вас на дуэль…
– Не вызовете, – хладнокровно осадил его жандарм. – Вопервых, я вас не оскорблял, ни словом, ни действием, следовательно, и повода нет. Вы, конечно, можете мне швырнуть перчатку, но вызову ли я вас – бабушка надвое сказала. Нам ведь высочайше запрещено ввязываться в разрешение вопросов чести путем кровопролития. Освобожденыс. И это – вовторых. А втретьих… Почему же я вас голословно обвиняю? Я говорю чистую правду. Ааа! Вы думали, что упомянутый рядовой Федюнин передаст ваше… ну, скажем, донесение, в полицию? А значит, у вас руки чисты будут – не замарал, мол, офицерской чести общением с жандармами. Да, так он и поступил. Как только отгулял возвращение, всех девок перещупал да весь самогон выпил – тут же явился к исправнику. А исправник то дело свое знает! – весело хлопнул по столу ладонью полковник. – Взял да и отправил парня под конвоем к нам.
– Почему?
– Экий вы непонятливый, – досадливо поморщился Федор Михайлович. – Право, разочаровываете меня с каждым словом… Да потому что употребление и распространение дурманящих средств под юрисдикцию министерства внутренних дел не попадает. Вот такс! Выведено уж два года, как и передано Корпусу. Как особо опасное для устоев Империи и гражданской нравственности наряду с сектантством и прочим непотребством. Поговаривают, скажу вам по секрету, – жандарм заговорщически перегнулся через стол к Александру и, поднеся ладонь ко рту, прошептал, – что имеется решение… Дада, на самом верху!.. Выделить всех, кто занят борьбой с распространением зелья, в особое отделение Его Величества личной канцелярии. И наделить особыми полномочиями… Только помните, милейший, что я вам ничего не говорил.
Полковник оглянулся с самым серьезным видом, словно ктото мог подслушивать, указал Саше кудато в угол, сделал страшные глаза и поднес к уху растопыренную пятерню.
«На подслушивающие устройства намекает, что ли? – не понял Бежецкий. – Нашел, чем удивить! Не удивлюсь, если нас тут десяток кинокамер снимает!..»
– Увы, только одна сила сейчас может вас защитить, – завершив свою пантомиму, снова погрустнел жандарм. – Так что делать нечего – придется вам, дорогой мой Александр Павлович, плюнуть на дворянский гонор, а заодно и на офицерскую честь, и начинать с нами сотрудничать. Да и коллега мой – ротмистр Кавелин – очень тепло о вас отзывается. Понятливый, говорит, малый, смышленый, инициативный. Не без заморочек, правда, разных – честь там, совесть… Но это дело поправимое. Мы, говорит, из него эту дурь мигом повыбьем. Сотворим опричника Государева – любодорого глянуть будет…
Полковник, видимо, принимал Сашино молчание за согласие, не замечая, как бледнеет лицо собеседника, как впиваются в ладони его ногти, как начинает подергиваться левая щека.
– Начало, конечно, положено, но этого мало, – продолжал разливаться соловьем «монстр», вынимая из стола и кладя перед собой чистый лист бумаги. – Придется еще потрудиться, батенька. А для начала перечислитека мне всех, с кем по прибытии в Россию общались, вели разговоры… Да просто здоровались хотя бы.
«Что же он, сволочь, – отрешенно подумал Саша, – думает, что подмял меня, сломал, растоптал? Что я вот так прямо возьму и выложу ему все про прапорщика Делонгвиля, про того беднягу – безногого георгиевского кавалера, про Карлушу фон Тальберга? Эх, нет под рукой пистолета: семь пуль всадил бы в эту гадину, прямо в харю его лоснящуюся… А восьмую – в висок…»
Но верный пистолет лежал сейчас за много тысяч верст отсюда…
Поручик, не слушая больше жандарма, поднялся на ноги, аккуратно задвинул кресло на место и заложил руки за спину.
– Вы мерзавец, сударь! – сообщил он тезке великого писателя неожиданно высоким, звенящим голосом. – Подлец, мразь и мерзавец. Это все. Больше я вам ничего не скажу. Прикажите позвать конвой, и пусть меня отведут, куда там полагается. Честь имею!
Саша с колотящимся, будто кузнечный молот, сердцем отвернулся и, задрав подбородок уставился на притолоку двери. В воображении его уже рисовались вламывающиеся в кабинет здоровенные жандармы, засучивающие на ходу рукава на волосатых обезьяньих лапах – именно такими их изображали в своих карикатурах либеральные газетенки, иногда попадавшиеся в руки, сбивающие его с ног…
«Интересно, – помимо воли крутилось в мозгу, которому сейчас надлежало хранить ледяное спокойствие и сосредоточенную отрешенность. –
