Мог ли представить себе уставший от рутины нынешней жизни вояка — майор российских ВДВ Александр Бежецкий, томящийся в чеченском плену, что он не только обретет свободу, но и окажется в императорской России и будет вовлечен в самую гущу событий?
Авторы: Ерпылев Андрей Юрьевич
– Как поживает ваша матушка, Анастасия Александровна? Помогли ей карлсбадские воды?
Настя както диковато глянула на него широко открытыми глазами, а потом отвернулась.
– Мама умерла, – какимто безжизненным, механическим голосом произнесла она. – Еще в ту осень. Сразу после нашей…
Плечи ее вздрогнули, и Саша понял, что девушка плачет.
Шепотки за их спинами стали громче, и тогда он мягко, но непреклонно взял ее под локоть – Настя не сопротивлялась – и вывел на улицу…
* * *
– Австрийские врачи говорили, – Настя, доверчиво положив руку ему на рукав, шла рядом с Александром: слезы, которые он ощущал на руках, неловко промокая ее мокрые щеки своим платком в укромном углу сада, словно сломали меж ними стену, еще несколько минут назад казавшуюся несокрушимой твердыней, – что она совсем не мучилась. Болей почти не было, она просто таяла, как свеча… Чтобы в один прекрасный день растаять совсем… Ее нашли мертвой утром в постели, с улыбкой на губах. Мне кажется, что она была счастлива в тот миг, когда обрела покой. Я тоже хотела бы умереть вот так – с улыбкой…
– О чем ты говоришь, Настя? – пытался спорить он: намерение оставаться с ней на «вы» давно растаяло без следа. – Какая смерть?
– Обычная, Саша, – грустно улыбалась девушка. – Та, которая придет за каждым из нас в свое время… Маму похоронили там, в Австрии, – продолжала она. – Она столько времени провела в Карлсбаде, так полюбила этот красивый уголок, что папа не счел возможным разлучать ее с теми местами, где она хоть ненадолго была счастлива. Разбирая ее вещи, мы нашли столько акварелей, написанных ее рукой… Когданибудь я покажу тебе их.
– Я не знал, – пробормотал он, отвернувшись. – В то время я только начинал службу на новом месте…
– Я писала тебе, – кивнула Настя. – Но все письма возвращались назад нераспечатанными. И я поняла, что ты забыл меня. Это немудрено: новые друзья, война, опасности… Говорят, ты был ранен?
– Ерунда. Скорее контузия, чем ранение.
– Ты обманываешь меня, – еще одна грустная улыбка. – Разве за ерунду награждают орденами? Я не особенно разбираюсь в наградах, как и любая женщина, но всетаки знаю, что такой вот крест с мечами, как у тебя, – очень высокая награда.
– Ты преувеличиваешь, – смутился поручик и попытался сменить тему. – А что твой суженый?
– Кто? – искренне удивилась девушка.
– Барон Раушенбах. Вы, помнится, с ним должны были быть помолвлены в тот день… – Он чуть было не ляпнул: «Когда я чуть было не застрелился», но вовремя спохватился: – Когда я принял решение о переводе в армию.
– Помолвка не состоялась, – пожала плечиками Настя. – Да и не до того мне было. Нам с папой сообщили о смерти мамы за два дня до намеченного срока, мы в спешке вылетели в Прагу первым же рейсом… А по возвращении… В общем, у папы был с ним разговор один на один, и Раушенбах взял свое предложение руки и сердца обратно. – В словах девушки сквозила неприкрытая ирония. – Хотя это далось ему нелегко.
– И ты… – Сердце молодого человека билось часто и неровно, будто у бегуна, завершающего марафон.
– Я писала тебе. Папа даже пытался както связаться с тобой через военное министерство, но его тоже подвело здоровье. Сердечный приступ. Он уже в порядке, но врачи запрещают ему чрезмерные нагрузки, и он подал в отставку этой осенью. Сейчас он все время проводит в нашем имении, решил взяться наконец за хозяйство, уволил лентяя управляющего… У нас ведь попрежнему дела не так хороши – мамина болезнь сильно подкосила финансы нашей семьи… Говорят, – она с улыбкой приблизила свое лицо к его лицу, хотя никто не мог их услышать здесь, в пустынной алее, и он замер, почувствовав ее дыхание на своей щеке, – им интересуются все окрестные вдовушки и мамаши девиц на выданье…
Она щебетала чтото беспечное, а он все никак не мог решиться и задать вопрос, волнующий его сейчас больше всего на свете. Наверное, шагнуть из укрытия под шквальный огонь и то было бы легче.
– Настя, – с огромным трудом выдавил он наконец, вожделея и одновременно страшась ответа. – Ты свободна сейчас?
«Да! – мечтал услышать он. – Да, я свободна, Саша! Я ждала тебя все это время, и теперь, когда между нами никого и ничего не стоит, давай начнем все сначала!..»
Ему даже казалось, что он уже слышит эти слова воочию, но…
– Нет, Саша, – спокойно, даже чересчур спокойно, ответила Настя, не отводя глаз. – Ты опоздал. Я помолвлена.
Мир, минуту назад казавшийся молодому человеку незыблемым и прекрасным, дал трещину и осыпался уродливыми обломками…
Кустистые брови старого, должно быть, еще отлично помнящего живым ветхозаветного Моисея, ювелира шевелились, как рыбьи плавники, высокий
