Здесь обитают призраки

сказать, а затем все-таки не выдержала, спросила, зачем она это сделала, что подвигло ее к столь ужасным поступкам — не дьявол ли завладел ее душою в тот вечер? «Они хотели украсть у меня детей, — промолвила она, и лицо ее помрачнело, губы гневно скривились. — Я никому не позволю и пальцем коснуться моих детей. Я поклялась в ту минуту, когда узнала, что ношу под сердцем Изабеллу». «Мисс Томлин была просто гувернанткой, — возразила я. — Юной девушкой. Она хотела тебе помочь. Облегчить твое бремя. Учить их истории, арифметике и чтению. Она не представляла для тебя угрозы». Едва я это произнесла, едва прозвучало слово «угроза», Сантина вскинула руки, сжала кулаки. «Неизвестно, что может случиться, — сказала она, на меня даже не глядя, — если мать потеряет детей из виду. Что с ними сделают другие». «Но никто не хотел им дурного, — сказала я. — Ах, Сантина, и волоса не упало бы с их голов. Джеймс ведь тебе говорил». — «Он хотел, чтобы о них заботилась другая женщина». — «Вовсе нет», — сказала я, а она встала и громко закричала, — я ждала, что в любую минуту нас прервет надзиратель. «Ни одна женщина, кроме меня, — возопила она, — не станет заботиться о моих детях. Ни одна! Я этого не допущу, понимаешь? А когда я умру, Мэдж Токсли, только попробуй их присвоить — пожалеешь». Помню, при этих ее словах на меня накатил ужас. Разумеется, улегшись в могилу, она станет бессильна, а о Юстасе и Изабелле кому-то предстоит заботиться. Они ведь еще совсем дети. Но когда она это сказала, я ей поверила. Понимаете, Элайза? И в тот миг я сказала себе, что не вызовусь воспитывать ее детей, хотя мы с Алексом об этом уже говорили. Более того, мне полегчало, едва я вспомнила, что дети живут у Рейзенов, хотя… не знаю, познакомились ли вы с миссис Рейзен, но, представляется мне, справедливо будет сказать, что муж ее — святой человек. Несмотря на это, я сознавала, что о детях прекрасно заботятся. Конечно, мне неоткуда было знать, что Джеймса выпишут из больницы и отошлют назад в Годлин-холл. Я, как и все прочие, была уверена, что смерть его неминуема. А едва он вернулся, дети возвратились к нему спустя считанные часы.
— Быть может, это психоз, как вы полагаете? — спросила я. — Эта отчаянная потребность быть единственной, кто отвечает за детей?
— Трудно сказать, — поразмыслив, отвечала Мэдж. — О детстве ее все мы знали немногое. Возможно, она больше раскрыла Джеймсу, — если так, с Алексом он не делился, — а после ее преступления Джеймс уже не мог говорить, и мы ничего не узнали. Мы никогда не встречались с ее близкими, родители ее скончались, братьев или сестер не было. Когда Джеймс женился и привез ее из Испании, она не взяла с собою ни подругу, ни конфидентку. Она словно вовсе была лишена прошлого, однако прошлое у нее было — гнетущее прошлое, кое мы уже обсуждали. Полагаю, оно отразилось на состоянии ее рассудка, но проявилось это, лишь когда у нее родились дети. Мне представляется, более того, я знаю, что в детстве она страдала безмерно. И уверилась, что, не заботься она о детях сама — одержимо, всецело, — они пострадают схожим неописуемым манером. Мир полон жестокости, Элайза, вы ведь это сознаете? Жестокость окружает нас. Дыхание ее повсеместно. Всю жизнь мы пытаемся избегнуть ее.
— Вы верите в это? — спросила я, удивленная столь унылым мировоззрением.
— Верю, — отвечала она, — и весьма твердо. Я кое-что об этом знаю. Когда я познакомилась с Алексом… душенька моя, как повезло мне познакомиться с Алексом. Неважно почему. Однако я имею некое представление о жестокости, Элайза Кейн. Видит Господь, о жестокости мне кое-что известно.
Лицо ее как будто омертвело, и я очень долго не произносила ни слова; мне хватило деликатности не расспрашивать о ее собственных обстоятельствах. Я полагала, будто несчастнее меня на свете нет создания, ибо в юные годы я лишилась родительницы и неведомой мне сестры, однако детство мое было счастливым, папенька любил меня всей душою и поклялся вечно меня оберегать. Я могла полагаться на такую любовь, — как постичь мне прошлое Сантины Уэстерли? Или, если уж на то пошло, историю Мэдж Токсли?
— Когда я в последний раз видела Сантину, — наконец заговорила Мэдж, — она металась по камере, твердя снова и снова, что любая женщина пожалеет, если только попробует заботиться о ее детях. Сантина ее уничтожит. В камеру прибежал старший надзиратель с одним из помощников, и вдвоем они ее скрутили. Что было нелегко. Я ушла, даже не попрощалась, бежала из тюрьмы в слезах. У меня разрывалось сердце. А спустя час Сантина Уэстерли была мертва. Ее повесили.
— Однако она так и не умерла, — тихо сказала я, и Мэдж вперила в меня распахнутые глаза.
— Что? — переспросила она.
— Нет, она, разумеется, умерла, — поправилась я. — Палач сделал,