Зэк

самоубийство – что он выберет?
Психолог ответил не задумываясь:
– При наличии выбора он, несомненно, поступит согласно своим представлениям о чести.
– Благодарю вас, доктор, – сказал Председатель.
После этого разговора Председатель пришел к выводу, что у Африканца всегда, в каждый конкретный момент, должно быть под рукой средство для свободного выбора… что ж, нужно дать ему это средство.

Хирург снял перчатки, небрежно швырнул их в раковину и сказал:
– Одевайтесь, молодой человек. Ваша «торпеда» на месте. Сейчас след еще немножко виден, но через три-четыре дня никто ничего не поймет. Даже опытный хирург подумает, что это всего лишь заживающая царапина. Вы же при необходимости сумеете вырвать капсулу зубами.
Таранов осмотрел место посадки «торпеды» – действительно незаметно… От мысли, что под кожу вшита капсула со смертельным ядом, стало не по себе. Председатель, передавая невзрачный серый цилиндрик диаметром миллиметров пять, сказал:
– Даст бог, не понадобится. Но если понадобится, то, Иван Сергеич, можешь быть спокоен – хватит, чтобы убить слона. Мгновенно и безболезненно… Я и сам такую ношу.
От мысли, что в тело имплантирована смертельная доза яда, кожа покрылась мурашками.
– Спасибо, доктор, – сказал Африканец.
– Не за что, – улыбнулся врач. – Желаю, чтобы она никогда вам не пригодилась.

– Я не уверен, Игорь, что мы поступаем правильно, – сказал Председатель. – Может, отменить командировку Африканца?
– «Караван» – твое детище, Евгений Дмитриевич. Тебе и решать. Но что, собственно, тебя беспокоит? – отозвался Лидер. Они сидели в сауне, завернутые в простыни, пили пиво.
– Побег, Игорь Палыч, побег… я не убежден, что мы сумеем это осуществить.
– Я тоже.
– Тогда – отменяем?
– А зачем? Сам выберется. Африканец сам выберется. Мы, конечно, поможем, но… спасение утопающих – дело рук самих утопающих.
– А если не выберется?
– Значит, судьба такая.
– Тебе не кажется, Игорь, что мы с тобой превращаемся в монстров?
– Дай, Евгений Дмитрич, пивка, пожалуйста… Спасибо. – Лидер открыл пиво, налил его в бокал. – В монстров? Возможно, Женя, возможно. Но кто-то должен чистить землю от мерзости. Что же касается Африканца, то, извини, он просто опасен. Он же неуправляем, Женя… Я считаю, что его нужно поставить в предельно жесткие условия. В безвыходные условия. Сумеет вырваться – молодец. Не сумеет – слава героям… Но, я думаю, он вырвется. Он по складу характера такой человек – чем сложнее обстоятельства, тем больше он мобилизуется. Он – подожди – еще создаст нам проблем. – Лидер сделал глоток, спросил: – Ну что? Будешь отменять?
Председатель молчал. Долго молчал. Потом произнес:
– И все-таки мы превращаемся в монстров.
– Брось, Женя. Мы – напротив – боремся с ними. Я – мент. Я всю жизнь их давил и давить буду столько, сколько смогу. Всеми средствами… Не наша вина в том, что мы живем в противоестественном, опрокинутом мире. Если бы государство нормально исполняло свои функции, то мы с тобой, два пенсионера, могли бы спокойно проводить время на рыбалке. Думаешь, мне хочется кидать Африканца в тюрьму? Нет, не хочется… Но ты отлично знаешь, для чего это делается. Ты лучше меня это знаешь. И должен отдать себе отчет, что на одной чаше весов некие абстрактные представления о гуманизме и судьба Ваньки Таранова, а на другой – миллионы человеческих жизней. Миллионы, Женя!… Если тебе важнее твоя личная пор-р-рядочность, то, конечно, нужно сказать Африканцу: отбой, Иван. Мы, брат, извини, погорячились… А если мы хотим сделать реальное дело и уличить московских кровососов, то – извини – мы обязаны довести «Караван» до конца. Второго такого шанса у нас может просто не быть, Евгений. Решай, Председатель, решай…
Снова повисла тишина. Над полом плыл легкий сквознячок и холодил ноги…
– Пожалуй, – произнес Председатель, – я был не прав, когда сказал, что мы превращаемся в монстров – мы уже в них превратились, Игорь.

Три последних дня перед «командировкой» он провел со Светланой. Господи, что это были за дни! Потом они будут сниться Таранову.
Что это были за дни! Наполненные нежностью и тоской. Особой, хрустальной нежностью… и совершенно особой, нечеловеческой тоской. Наверно, так может тосковать зверь, попавший в капкан. Или преступник, приговоренный к казни. Он знает, что палач придет на рассвете, и смотрит в окно, пытаясь взглядом остановить или хотя бы отсрочить восход…
Никогда еще не любил Иван так обреченно-яростно. И так пронзительно нежно… Светлана всматривалась