Зэк

ужина. Колеса следствия вертятся неспешно, иногда арестанта не вызывают на допрос по нескольку месяцев. Он терзается, он не знает, что ждет его впереди. А впереди – суд. Но и судебные колеса крутятся неспешно. То судья заболеет, то заседатель, то адвокат… не придет свидетель или потерпевший… судья назначит дополнительную экспертизу или направит дело на доследование… потом уйдет в отпуск… или сломается автозак… или не будет бензина для автозака… или «устал конвой»

.
А арестант сидит. В скученности невероятной, в духоте, насыщенной палочками Коха. Ему не хватает солнца, кислорода и движения – большинство российских тюрем строились давно. Их строители не предполагали, что в камерах, рассчитанных на одного-двух человек, будут содержаться десять-двенадцать-шестнадцатьдвадцать зэков! Ему не хватает общения с родными и близкими. Зато в избытке «общение» с сокамерниками… А среди сидельцев – разные люди, среди них полно отморозков законченных – насильников, подонков, готовых за бутылку водки или дозу героина ограбить ребенка, искалечить старуху, вырвать серьги из ушей женщины. Много, в конце концов, психически больных или изломанных жизнью людей…
Против сидельца стены и решетки, бактерии и люди. Все против него. Порой даже он сам против себя.
Он сидит, и время тянется медленно. И в стенах тюремных ничего не происходит.
И все же тюрьма живет. Она наполнена явными и тайными движениями, борьбой, катастрофами, победами, страстями. Она хранит в себе память о тысячах, десятках тысяч арестантов. Если бы стены Владимирки могли заговорить! О, если бы они смогли заговорить… но стены молчат.
…Следствие по делу Таранова двигалось не шатко не валко. Собственно, все сводилось к тому, что Ивана изредка дергали на допросы, но он молчал, протоколов не подписывал. Адвокат приходил, вел с Иваном задушевные беседы. Сразу было видно – адвокат не простой, «специального назначения». Он уговаривал дать чистосердечные показания, потому как дело – труба. Срок дадут «огромный. Поверьте мне, Иван Сергеевич, огромный, и даже Плевако, Спасович и Карабчевский вместе взятые ничего не смогли бы сделать. Сотрудничая же со следствием, можно добиться значительных… поверьте мне, значительных успехов». Адвокат приносил сигареты, бутерброды, совал Ивану телефон – вы можете позвонить куда угодно. Таранов сигареты брал, бутерброды ел и с радостью воспользовался телефоном. Поставил условие: адвокат затыкает уши, отворачивается и не слушает разговор. Тот сразу согласился, уши «заткнул» и превратился в одно большое ухо.
– Это я, – тихо сказал Таранов в трубку. – Дела хреновые. Если не окажете помощь – всех сдам… Мне пожизненное светит… А что хотите, то и делайте – хоть штурмом централ берите. Я вас предупредил. Чао!
После встречи с подзащитным адвокат скоренько побежал к следователю прокуратуры с докладом: есть контакт. Следак немедля стал пробивать телефон. Телефон оказался питерский, срочный запрос в Петербург принес ответ: номер принадлежит дежурному ГУВД… Следак захлопал глазами, потом обозвал Таранова сволочью, а адвоката идиотом. Потом долго хохотал.
Граф, когда Иван рассказал ему о «секретном» звонке в Питер, хохотал еще дольше. Отсмеявшись, сказал:
– Давайте, Иван Сергеич, организую вам нормального адвоката. Денег никаких не надо.
– Спасибо, Василий Тимофеич, – ответил Иван. – Ни к чему. Вы и так много для меня сделали.
– Пустое, – махнул рукой вор.
– Кстати, – сказал Иван, – можно вопрос?
– Конечно.
– Вы ко мне очень хорошо, по-человечески, отнеслись. Почему, Василий Тимофеевич?
Граф помолчал, потом ответил:
– Ну, во-первых, относиться по-человечески нужно ко всем. Я, Иван, длинную жизнь прожил. И людей видел, и нелюдей. В тюрьме ведь ничего не скроешь. Она все дерьмо человеческое проявляет. В тебе я сразу характер разглядел. Еще в ИВС… Но даже если б не разглядел – нет у меня права худо о человеке думать, пока я его не знаю по-настоящему. Но – повторю – в тюрьме или на зоне ничего не скроешь. Тюрьма разберется и каждому воздаст по справедливости.
– Так ли уж тюрьма справедлива, Василий Тимофеич? – спросил Иван. Граф вздохнул, надолго задумался.
– Не все так просто, Сергеич, – ответил после паузы. – Тюрьма – она разная. Я человек старый, я еще ЖИГАНОВ некоторых застал. Наслушался их рассказов о нэпманском времени. Колоритные, доложу я тебе, были личности… С шиком жизнь прожигали, нэпманов грабили, на лихачах раскатывали. Ботиночки «джимми», брюки «оксфорд», наганы-браунинги, малины-марухи. Кровь, однако, лили не по-божески. Но и их уничтожали безжалостно. Кого при арестах, кого в лагерях…