Таранову предъявили обвинение по целому ряду статей УК: незаконное хранение оружия, подделка документов, разбой и умышленное убийство. Мерой пресечения было избрано содержание под стражей. И ворота раскрылись, как для душевного объятия. Автозак въехал внутрь. Ворота закрылись… А вот это уже тюрьма!
Авторы: Седов Б. К.
могли бесконечно, раз за разом, к сроку добавлять от годика до пятерочки. Ой, мама, караул! Полностью надежды лишали человека. А ведь многие – не все, но многие – наперекор судьбе шли. Так-то, Иван… но теперь уже мало таких. Почти совсем не осталось. Вот в тебе вижу хребет, характер. Но судьбы такой не желаю. На своей шкуре испытал. Двадцать пять годочков – это, Иван Сергеич, очень много.
Граф умолк. Таранов тоже молчал. Он думал о себе. О своей жизни… о том, что ждет его впереди.
– Все будет хорошо, Иван Сергеич, – сказал Граф, как будто угадал его мысли.
– Что?… А-а, да, конечно. Все будет хорошо… Можно задать очень личный вопрос, на который вы, Василий Тимофеевич, можете, если не хотите, не отвечать?
– Задавайте, Иван Сергеич… отвечу. Я даже догадываюсь, о чем вопрос: о потерянных годах… верно?
– Верно. Если вы не хотите отвечать…
– Отвечу, – сказал Граф. – Я ведь и сам себе его задаю. Довольно часто задаю. Не жалею ли лет, проведенных за решеткой? Хороший вопрос… И да, и нет, Иван Сергеич. И да, и нет. С одной стороны, в тюрьме-то ничего хорошего нет. Убитые годы. Тоска по воле страшная, нечеловеческая. Я бегал дважды. Пуля до сих пор сидит во мне. Не стали доставать – думали, помру я. Но я не помер, выжил, как видите… А с другой стороны, я ведь прожил очень интересную жизнь. Я судьбе благодарен. Она меня со многими удивительными людьми сводила. В том числе здесь, в этих стенах. Жалею ли я о своей жизни? Нет, пожалуй что, не жалею. Это очень трудно объяснить, но… но лучше я прочитаю вам стихи. С автором я, кстати, познакомился здесь же, в централе.
Граф замолчал, потирая лоб, вспоминая. Потом улыбнулся и прочитал:
Человек живет тем, что любит. Потеряв – умирает заживо. Он не может обратно к людям: Ключ повернут в замочной скважине. За стеною жизнь продолжается, Он пред нею на ладан дышит.
Он стучится и в дверь толкается: Может, кто-нибудь да услышит? Но закрыто, забито наглухо, И куда идти – неизвестно. Кругом стены из черного мрамора Заслоняют купол небесный…
– А чьи это стихи? – спросил Таранов после паузы.
– Автора зовут Евгений Николаев. Многие зовут – Джон… Это не все стихотворение – есть еще одно четверостишие. Но оно слишком мрачно, и я его сознательно не прочитал… Вам понравилось?
– Не знаю, – сказал Таранов. – Но… написано сердцем.
– Да, именно сердцем. Вы очень точно сказали.
Таранов повторил про себя:
Человек живет тем, что любит. Потеряв – умирает заживо.
А за окном, за решеткой, летел ветер и нес на своем плече мириады снежинок… Куда, Господи? Куда?…Человек живет тем, что любит.
У арестанта свободного времени много. Навалом у арестанта свободного времени… Каждый заполняет его как может: чтением, телевизором, играми и, конечно, разговорами. Таранов постоянно общался с Графом. Василий Тимофеевич был прекрасный рассказчик и, как и «инструктор» Таранова Герман Константинович, историй знал множество… Рассказывал их всегда к месту, кстати.
Однажды Иван задал вопрос о побегах из централа. Граф посмотрел на него остро, внимательно.
– Побеги, говорите? Побеги были, Иван Сергеич. Официальная историография Владимирки о них умалчивает. Не любят об этом говорить, имидж портить… Тюрьма-то старинная, с традициями, с историей. Здесь даже и музей есть. Я даже бывал в нем.
– Музей? – переспросил Таранов. – В тюрьме?
– Да, представьте себе, музей. Всего два таких в России. Один – в наших питерских Крестах, второй – здесь, в централе. Централ-то вдвое Крестов старше. И народу здесь пересидело – тьма… Многие, кстати, за политику. Вы обратили внимание, что один из корпусов иногда называют польским?
– Обратил.
– Это потому, что еще в девятнадцатом веке здесь сидели поляки, участники знаменитого Январского восстания
… О, эти стены дрожали от звуков «Варшавянки»! Так что традиция держать здесь политических издавна заложена. Еще в девятьсот шестом году во Владимирке решили содержать каторжных. И образовали тюрьму в тюрьме, которую окрестили «Временной каторжной тюрьмой». Вот ее-то и стали называть Владимирским централом. В централе держали политических… К чему, спросите вы, я все это рассказываю? Вопрос-то был о побегах. Именно к побегам мы и подошли. Или, по крайней мере, к
