Десять лет бывший землянин, ныне известный как Тим Ройс, прожил на Ангадоре. За это время он успел изведать многое. Клинки нимийских солдат и огонь Мальгромской крепости. Клыки тварей из пещер Харпуда, когти вампиров из Цветущих холмов. Ярость бури в Рассветном море. Но даже гнев огнедышащего дракона не сломил его. Сможет ли это сделать арена Териала, где бывший наемник примерит роль гладиатора?
Авторы: Клеванский Кирилл Сергеевич Дрой
ране. В нос ударил запах палёной плоти, а по ушам — низкий крик. Но я не стал нападать. Я ждал.
Противник, выпрямившись и утерев пот, кивнул, то же сделал и я. Мы замерли друг напротив друга. Он — с пылающим мечом, похожим на луч солнца в руках смертного. Я — с заложенными в ножны саблями и скрещенными руками. Скрылось светило, смолкли звуки, затих, играющийся с вязким от крови песком, ветер.
А потом хором ударили наши сердца, охваченные пожаром битвы и синхронно мы взвили наши руки. В мою сторону полетела полоска жадного до плоти огня, а с сабель сорвались две призрачные ленты, острые как наточенное лезвие. Огонь и ветер столкнулись, оглушая и опаляя нас взрывом.
Песок осыпал нас с ног до головы, а мы, оставляя за спиной какие-то видения, бросились друг на друга как дворовые псы. Мелькало оружие, взвинчивая в небо брызги красной капели. Стучала сталь, напевая ритмы незатихающей войны. Стонала кожа, поддаваясь голодному железу. Скрипел песок, разбрасываемый ногами. Но мы молчали. Лишь наши глаза кричали, воспевая славный бой. Лишь наши сердца громыхали, будто в груди поселились целые полка, сошедшиеся в лихой сече.
Кровь падала на песок, смешивая его в бурую массу, комками прилипавшую к коже сандалий. Лепестки пламени от бастарда опадали нам на плечи, расцветая там страшными, чернеющими ожогами. Змейки ветра, отставшие от сабель, резвились по нашим телам, оставляя за собой алые ручейки. Но не было боли, лишь рев тяжелых рук, раз за разом отправляющих оружие в новый рывок.
Уворот, еще уворот, потом удар, блок, опять удар, и еще, еще, еще, пока воздух гуляет по легким, пока глаза, залитые кровью, видят хоть что-то. А боль она где-то там, поджав хвост и призывно скуля, просит обратить на себя внимание, моля о пощаде тела. Но куда прочнее тел, были души, которые, будто присоединившись к бою, клинками орудовали не хуже нас самих.
Взрывы от столкновений ветра и огня порой разбрасывали нас в стороны, но мы, лишь вскочив на ноги, опрометью бросались в бой, словно в объятья горячей любовницы. Вот противник стрелой пустил бастард мне под ноги, а я, взмыв птицей в воздух, ножницами потянулся к его горлу. Юноша пригнулся и попытался достать меня контр-ударом. Увернувшись, я закружил свой «змеиный шаг». Излюбленный прием, не раз приводивший меня к победе.
Без всякого сомнения, териалец был быстрейшим из всех, с кем я скрещивал свой клинок. Он не только отразил первый удар, но и как-то по хитром изогнув локоть, оставил глубокую борозду у меня на плече. Фонтан крови брызнул в воздух, на миг закрывая небо красным, расплывчатым куполом. Я тут же ощутил как ртутью наливается левая рука, как против воли рука разжимает клинок.
Противник усмехнулся, он сделал шаг назад и копьем выставил клинок. Это была его победа. Победа над гладиатором Тимом Ройсом, но наемник Тим Ройс не знает, что такое поражение в бою. Я прикусил язык, чувствуя, как рот наполняется вязкой жидкостью, с железным привкусом.
Юноша рванул в выпаде, но в самый последний момент я плюнул ему в глаза кровью, смешанной со слюной. Тот зажмурился, оступился, его меч лишь оцарапал мне бок, а сабля уже пела, порхая в прекрасном, но коротком пролете. Ощутив сопротивление, я надавил, а затем разжал руку.
Юноша заваливался, падая рядом со мной. Так близко, что я успел заметить его немного удивленный, искривлённый смертным оскалом профиль. Меж чистых, почти детских глаз, алело залитое кровью Лунное Перо, как всегда нашедшее свою добычу.
По ушам должен был ударить гомон толпы и отзвуки колокола, но я услышал лишь как с шумом мои колени ударились о намокший песок. Глаза должны были увидеть облака на небе и спешащих гвардейцев, но я лишь смотрел на ноги противника, дрыгающихся в последней судороге. Почему-то я улыбнулся, понимая, что это до дрожи напоминает джигу.
Потом я помню боль, от того как меня поднимали на плащаницу, следом череду поворотов и света факелов. А он — свет, все сливался в причудливые образы, рождаемые почти пьяным сознанием, танцующим по краю забытья, чернеющего своей зовущей пропастью. Но я не спешил отправляться в объятья этого провала, лишь крепче сдавливал правой, подвижной рукой саблю, неведомо как оказавшуюся у меня в ладони.
Потом был кабинет, похожий на лекарский, жесткий стол и боль столь ужасная, что не было сил даже выть. Лишь тогда я сорвался вниз, туда, где меня с уже ждало беспамятство.
Прошла лишь ночь, а я сидел на кровати, смотря на свои здоровые руки, ощущая, как свободно дышится полной грудью. На шрама не осталось с того сражения, даже синяки, и тех не наблюдалось. Я пошевелил рукой, но не почувствовал малейшего отзвука, напоминавшего бы о дикой битве, развернувшейся на арене. И лишь сабли, покрытые коркой запекшейся крови
