Десять лет бывший землянин, ныне известный как Тим Ройс, прожил на Ангадоре. За это время он успел изведать многое. Клинки нимийских солдат и огонь Мальгромской крепости. Клыки тварей из пещер Харпуда, когти вампиров из Цветущих холмов. Ярость бури в Рассветном море. Но даже гнев огнедышащего дракона не сломил его. Сможет ли это сделать арена Териала, где бывший наемник примерит роль гладиатора?
Авторы: Клеванский Кирилл Сергеевич Дрой
к стенду с бронью. Стянув с себя рубаху, я тут же напялил льняную подкладку. Она плотно прилегала к телу и обещала, что доспех не съедет во время резкого маневра. Далее я прошелся вдоль деревянных подставок. В итоге выбор пал на обычный кожух с клепками по плечам и бокам. Что меня привлекло, так это то что тесемки были сбоку, а значит если кожух будет разрезан внутрь, я всегда смогу его скинуть, дабы он не стеснял движения. Практичность — главное правило наемника в бою.
Напялив кожаный, легкий доспех, я стал выбирать себе обувку. На арене наверняка посыпано песком, следовательно жесткая подошва будет только стеснять шаг и нарушать равновесие. Я скинул свои ботфорты и стал внимательно выбирать новые сапоги. В итоге выбор пал на мокасины с высоким голенищем. Такие не дадут песку попасть внутрь, но и не станут мешать вам при резком уклоне или уходе с линии атаки. Штаны я оставил те же что и были — шаровары купленные в Амхае, порту Алиата.
Закончив с амуницией, я подошел, протиснувшись сквозь ряды атлетов, к бадье с белым песком. Им я тщательно натер ладони, запястья, лоб и шею. Ладони — чтобы рукояти не скользили от крови, запястья — традиция «Пробитого золотого» армии где я служил, так сказать — на удачу. Лоб и шею — чтобы пот не заливал и не щипал.
Когда же и с этим было покончено, я развязал тесемки простеньких ножен, положил руки на гарды, а потоми несколько раз подпрыгнул. Ничего нигде не хлопало, не дребезжало и не соскальзывало, значит все было в порядке. Ну, не считая того что мне вскорости придется биться если не на смерть, то за жизнь, что, согласитесь, мало радует.
Присев на скамью, я попытался немного поспать. Это у меня получилось и вскоре разум заволокла сладостная дрема.
Очнулся я сам, без всяких пробуждений. Да и с ложно не прийти в себя, когда душу раздирает рев турбины, за который я принял трубное звучание горна. Пол сотни мужей встало, подняв оружие, сверкая своей броней и «напесоченной» кожей. Лицами они направились к противоположной стене, где не было ни факелов, ни стендов, ничего, что наличествовала в этом помещении. Из этого я сделал простой вывод, что это вовсе и не стена. Поднявшись, я переместился в самый конец очереди. Меня все так же не замечали, вернее — замечали, но не обращали особого внимания.
Вот и второй низкий гул горна, в этот раз разбавленный натяжным скрипом цепей, стягивающихся под давлением ворота. Я верно догадался — недавняя стена, стала раздвигаться, являя собой словно огромную крышку сундука, в котором заперли ровно пятьдесят одного бойца. Сквозь шум и треск, я стал все отчетливее различать крики и гвалт толпы, их аплодисменты и топот ног об каменную кладку арены, их смех и улюлюканье. Удивительно, но это лишь разгоняло бой сердца, лишь заставляло жарче пылать кровь, бегущую по жилам.
Вот стена поднялась горизонтально, открывая проход, и все тут же побежали наружу. Побежал и я. С каждым шагом, с каждым движением, ощущая ледяные касания Седого Жнеца, который явился сюда, неся за спиной мешок с душами, собранными за этот день. Я много не знал об этом странном месте, но одно мне было известно точно — со мной Жнецу сегодня не обломиться.
Свет, резкий, слишком яркий после прошедшей мглы, вновь заставил меня зажмуриться. А по ушам уже били крики зрителей. Я тонул в них, буквально падал в бездну из гомона, погружаясь так быстро, что не было и шанса на спасение. Открыв глаза, я мгновение позже приоткрыл и рот.
Мы стояли на песчаном плацу, таком огромном, что захватывало дух. Здесь было примерно двести метров диаметра, а по краям высились стены, на десятом метре увенчанные скамьями с людьми. Помимо озера из песка, здесь было и море из людей. Тысячи, нет, десятки тысяч. Они все бесновались, заходясь в неудержимом гоготе, но отсюда зрители казались колышущимися колосьями пшеницы на ветру. Вот подул ветер и пошла волна, сгибающая их, потом еще порыв и еще, и лишь густой, манящий шум.
Но, среди гладиаторов, лишь я один был поражен, остальные выстроились в пять шеренг по десять человек и повернулись на север. Я, все еще крутя головой, отмечая навесы над первыми рядами, словно крыльями окинувшие Арену, замечая неровности песка, будто там есть отсеки или может даже целые платформы и узнавая в стенах прикрытые бойницы. А потом все вдруг смолкло. И только свист ветра и шум полусотни бьющихся сердец, разбавлял эту тишину.
Там, в северном секторе, на самой его вершин, была поистине царская ложа. Даже отсюда она сверкала блеском золота, отсветами парчи и манящим теплом бархата. Вскоре в этой ложи появился тот, кого я не мог не узнать. Это был тот самый старик, чье лицо я увидел первым после пробуждения. Эти глаза, эти скулы, этот строгий вид нельзя было не узнать.
Старик встал у края ложи и развел руки в стороны,
