Жажда крови

всегда отличавшие Дамона. Но он больше не был Дамоном. Это было чудовище, одержимое жаждой разрушения. Он ни перед чем не остановится, лишь бы выполнить свою угрозу и сделать мою жизнь невыносимой.
Я огляделся и наконец заметил в нескольких футах маленькую ветку, обломанную бурей. Я схватил ее и занес над его грудью.
— Отправляйся в ад, — прошептал я, искренне желая именно этого.
Но, стоило последнему слову сорваться с губ, Дамон вскочил, оскалившись.
— С родственниками так не разговаривают, — усмехнулся он, кидая меня на землю, — а кол так не держат.
Он поднял ветку, и в его глазах что-то сверкнуло.
— Это смерть, которой ты мне не дал. Медленная и мучительная. Я буду наслаждаться каждым ее мгновением, — пообещал он, со всей силы опуская кол.
И все скрыла темнота.

— Стефан, — прошептал бесплотный голос.
Я был в лабиринте в Веритас, густая живая изгородь вставала выше моей головы, солнце палило плечи. Воротничок был слишком тугим, шея чесалась — почему-то на мне была лучшая воскресная одежда.
От поворота ко мне шел Дамон. Невинные голубые глаза были широко распахнуты.
— Побежали наперегонки? — предложил он.
Конечно, я согласился.
Мы бежали, пока не начали задыхаться, пока легкие не загорелись от усилий и смеха. Дамон счастливо улыбался, а потом надвинулись тучи, и вокруг потемнело. Черты брата начали меняться. Глаза потемнели, губы стали алыми, как кровь. Он прижал меня к земле и навис надо мной, и это была не игра. Он что-то достал из кармана и ударил меня в грудь, и я лежал на мягкой траве, и мой последний стон постепенно затихал.
Вдруг я увидел нас сидящими на крыльце. Между нами пристроилась Катерина, сверкая озорными темными глазами. Она отрывала лепестки от маргаритки. Ее нога была так близко, что я слегка задевал ее бедром. Она то придвигалась ко мне, то убирала ногу, и я наконец понял ее игру: цветок поможет ей выбрать одного из нас. Когда остался всего один лепесток, ее глаза встретились с моими, и я понял, что выиграл. Она наклонилась меня поцеловать, и я закрыл глаза, готовый к прикосновению мягких губ.
Вместо этого я почувствовал удар кола в сердце. Распахнув глаза, я увидел брата. Он смеялся и загонял дерево все глубже, и цветочные лепестки измялись, когда я упал.
Уронив голову набок, я увидел девушку, которая истекала кровью рядом со мной. Волосы у нее были огненно-рыжие, а кожа под россыпью веснушек — мертвенно-белая.
Келли! Я попытался закричать. Но Дамон заткнул мне рот, продолжая снова и снова вонзать нож в спину Келли.
— Стефан! — снова позвал голос, на этот раз громче. Я узнал это певучее контральто. Лекси.
— Нет, — простонал я. Я не мог допустить, чтобы Дамон убил еще и ее, — убирайся!
— Стефан. — Она подошла ближе, опустилась на колени и поднесла бокал к моим губам.
— Нет, — снова сказал я.
Она грубо потрясла меня за плечи, и я открыл глаза. Стены покрывала потрескавшаяся красная краска, а напротив меня висел портрет в золотой раме. Я сел, ощупал лицо руками, а потом посмотрел вниз. На мне все еще было кольцо. Я потрогал камень — он был вполне реален.
— Лекси? — еще слышно сказал я.
— Да! — Она улыбнулась с явным облегчением. — Ты очнулся.
Я осмотрел себя. Рука все еще болела, под ногтями засохла кровь
— Я жив?
— Не совсем, — призналась она.
— Дамон?
— Мы не смогли его поймать, — тускло сказала Лекси, — он убежал.
— Келли? — Я не хотел этого слышать, но должен был узнать.
Лекси долго рассматривала свои ногти, а потом подняла на меня янтарные глаза:
— Мне жаль, Стефан. Мы пытались… Даже Бакстон пытался ее спасти… Но было уже слишком поздно, — закончил я. Внезапно заболела голова. — Где она сейчас?
Лекси отвела мои свалявшиеся волосы с виска. Ее пальцы внезапно показались очень холодными.
— В реке. Весь город ее ищет, — она осеклась, но я понял все, чего она недоговорила.
Весь цирк знал о моей дружбе с Келли. Если ее ищут, то мое присутствие опасно для Лекси и ее семьи.
Но, даже если бы меня ничто не гнало, я не смог бы остаться. С Новым Орлеаном было связано слишком много боли и воспоминаний, которые я даже не начал еще осмысливать.
Я упал на подушки.
— Сначала ты должен поесть, — прошептала Лекси, помогая мне сесть, и добавила с грустной улыбкой: — Твоя любимая козья кровь.
Я прикоснулся губами к жидкости. Она была мерзкой, совсем не похожей на сладкую и вкусную человеческую кровь, но хотя бы теплой. И в ней чувствовалось нечто такое, чего никогда не будет в человеческой крови: привкус искупления. Чем больше я буду пить, тем меньше человеческой