Жди меня

хочет покаяться, кто знает. Думаю, что при вынесении решения будут также учтены ваши отношения с этим Мерсье… я бы сказала, ваши особые отношения. Возможно, вашего присутствия будет достаточно, чтобы он пришел в себя и заговорил, приподняв завесу тайны над тем, что случилось в доме нашего уважаемого Федора Дементьевича. Ведь там, говорят, был кто-то еще! Мне до смерти интересно узнать, кто бы это мог быть. Полагаю, что наш любезный граф Бухвостов употребит все свое влияние, чтобы помочь вам добиться свидания с этим несчастным”.
– У меня нет намерения добиваться с ним свидания, – стараясь говорить спокойно, произнесла княжна, – и я не стану просить Федора Дементьевича помочь мне в этом деле, не представляющем для меня ни малейшего интереса.
– Так уж и ни малейшего? – игриво воскликнула княгиня, но тут же осеклась, поймав прямой, открытый и не суливший ничего хорошего взгляд Марии Андреевны.
Княжна была смущена, хотя и старалась этого не показать. Что могло понадобиться от нее Мерсье? Правда ли то, что сказала по этому поводу Аграфена Антоновна, или это просто очередная провокация, направленная на то, чтобы поставить ее, княжну Вязмитинову, в глупое и двусмысленное положение? Чужая душа – потемки, тем более что Мария Андреевна никак не могла до конца разобраться в своей собственной. Мерсье на поверку оказался убийцей и неприятельским лазутчиком, то есть, говоря попросту, врагом. Но теплая искра привязанности к этому странному человеку все еще тлела в душе княжны. Она не была влюблена, нет, но в ее памяти все время невольно вставали проведенные наедине с Мерсье вечера – их разговоры, его пение под собственный аккомпанемент и то, с каким рвением он взял на себя ее запущенные хозяйственные дела. Именно это двойственное отношение к раненому французу смущало Марию Андреевну более всего.
В самом конце визита речь вдруг зашла о Кшиштофе Огинском. Поворот к этой теме был произведен Аграфеной Антоновной столь непринужденно и плавно, что княжна Мария ухитрилась как-то пропустить этот момент и позже долго ломала голову, как это могло произойти. Выяснив, что местонахождение поляка княжне неизвестно, Аграфена Антоновна немного повздыхала по этому поводу, высказавшись в том смысле, что безвозвратно потерять столь блестящего кавалера и милого собеседника, как пан Кшиштоф, было бы неимоверно грустно. Скорее всего, сказала она, наш воин отправился в свой полк, дабы принять посильное участие в изгнании богомерзких полчищ с православной русской земли. Она так и сказала: “богомерзких полчищ”, и эти ее слова странным образом убедили Марию Андреевну в полнейшем безразличии княгини к ходу военных действий. Это было сказано в свойственной Аграфене Антоновне фальшивой манере, наиболее ярко проявлявшейся тогда, когда она говорила или собиралась сказать какую-нибудь гадость. Очень жаль, сказала княгиня, что вы, как и мы все, не имеете о поручике никаких известий. Вы были моей последней надеждой, княжна, со слезой в голосе сказала Аграфена Антоновна, потому что, насколько мне известно, вы познакомились с ним намного раньше всех нас. Но если, сказала она, если вдруг наш дорогой пан Кшиштоф объявится у вас, не сочтите за труд передать ему от меня привет и мое горячее желание переговорить с ним. Скажите, что мне просто не терпится обсудить с ним эту жуткую историю, которая произошла в доме графа Бухвостова, и узнать его, поручика Огинского, мнение о том, кем мог быть тот таинственный второй, который скрылся с места неудавшегося покушения.
Мария Андреевна закусила губу: это уже было более чем странно. Княгиня явно имела в виду что-то вполне конкретное, и высказанные ею сожаления о потере блестящего собеседника были здесь совершенно не при чем. По сути, в словах Аграфены Антоновны чувствовался некий зловещий подтекст, какая-то угроза, направленная, как ни странно, против Кшиштофа Огинского. Княжне чудилось, что этот подтекст лежит настолько неглубоко, что она почти могла его разглядеть, но то, что представало перед ее мысленным взором при попытке трезво осмыслить слова княгини, было слишком отвратительно и страшно. Воистину, у Аграфены Антоновы был ядовитый язык, способный отравить все, к чему прикасался. Старые подозрения всколыхнулись в душе княжны, как поднятая со дна колодца муть, и ей стоило больших усилий отогнать от себя тревожные мысли.
– То, что вы говорите, звучит весьма странно, – сказала она. – Говоря по совести, я не понимаю, куда вы клоните.
– А я никуда не клоню, – сияя своей фальшивой улыбкой, объявила княгиня. – Потому и понять, куда я клоню, невозможно. Просто мне жуть как хочется еще хотя бы разок повидаться с нашим поручиком. Между нами, я к нему неравнодушна. В его присутствии начинаешь