Жди меня

когда та высказала желание повидать пленника, который, к тому же, сам просил о свидании с нею, придя на короткое время в себя. Пожилой солдат с прокуренными усами отвел ее в тюремный лазарет, где на железной койке лежал Мерсье, запер за нею дверь и удалился.
Княжна с брезгливым любопытством огляделась по сторонам. Низкое сводчатое помещение с толстыми кирпичными стенами и двумя забранными металлическими решетками подслеповатыми оконцами было сырым и сумрачным. Здесь пахло лекарствами, сыростью и мышами, облезлая побелка стен была испещрена затейливым узором серых влажных пятен и зеленоватой плесени. Это место было словно нарочно создано для того, чтобы здесь мучились и умирали; глядя на эти унылые стены, было легко представить, как угодивший сюда с насморком человек в неделю сгорает от туберкулеза, которого у него никогда и в помине не было. Словом, воочию увидев тюремный лазарет, княжна Мария заметно поколебалась в своей уверенности, что Мерсье симулирует. Симулировать ради того, чтобы оставаться здесь, казалось ей бессмысленным и жестоким по отношению к себе самому. Это место было насквозь пропитано мучениями и смертью, и княжне захотелось немедленно его покинуть.
В лазарете стояло шесть коек. Пять из них бесстыдно светились голыми досками, на шестой же, в самой середине помещения, лежал бледный, осунувшийся и небритый Мерсье. Подойдя поближе, княжна была поражена исходившим от него неприятным запахом. Дышал француз медленно и неглубоко, так что это было почти незаметно. Словом, учитель танцев сейчас больше напоминал несвежий труп, чем живого человека, и княжна с трудом удержала крик, когда он неожиданно открыл глаза.
– Принцесса, – едва слышно прошелестел француз, с видимым трудом двигая сухими, обметанными губами. – Вы пришли… Я рад. Мне хотелось так много вам сказать, и, видите, нет сил…
– Все-таки вы притворялись, – сказала Мария Андреевна, останавливаясь в шаге от кровати. – Вы обманщик, убийца и симулянт. Зачем вы меня позвали?
– У меня мало времени, – все так же, на пределе слышимости, прошептал Мерсье, – поэтому я не стану тратить его на пустые оправдания. Нашей жизнью управляет случай, от нас ничего не зависит… Случаю, как видно, угодно, чтобы я умер. Я не ропщу. На этом свете не осталось почти ничего, о чем я мог бы пожалеть или хотя бы вспомнить с теплотой… Вот разве что вы, принцесса. Вы так добры, что даже пришли сюда, хотя знаете обо мне больше, чем мои тюремщики. Обещайте же выполнить мою последнюю просьбу, чтобы я мог умереть спокойно.
– Вы не умрете, – возразила княжна – без особенной, впрочем, уверенности. – Раны в бедро не бывают смертельны.
– Что вы говорите? – В шепоте француза княжне почудилась прежняя ирония, даже насмешка. – А Багратион? Так вы обещаете? Не хмурьтесь, принцесса, я не потребую от вас построить мне мавзолей или отравить царя Александра.
Княжна смущенно потупилась.
– Я обещаю вам сделать все, что будет в моих силах, – тихо сказала она.
– Отлично, – прошептал Мерсье. – Вашему слову можно верить… Мне необходимо повидать Кшиштофа Огинского. Есть кое-что, известное мне, что я должен передать ему самолично, с глазу на глаз, не доверяя этого никому более на целом свете. Это фамильная тайна его семьи, ставшая известной мне совершенно случайно. Если я умру, не повидавшись с ним, тайна умрет со мною. Умоляю…
– Но я не знаю… – начала было княжна, однако оборвала свою речь на полуслове, увидев, что разговаривает с бесчувственным телом. Глаза Мерсье были закрыты, подбородок задран к потолку, а из уголка приоткрывшихся губ показалась тонкая струйка прозрачной слюны.
Княжна содрогнулась от невольного отвращения и, немедленно устыдившись этого чувства, отерла подбородок раненого своим платком. Платок она положила возле его подушки, после чего, быстро благословив страдальца, покинула лазарет.
Убедившись, что в лазарете и за дверью более никого не осталось, раненый открыл глаза и ухмыльнулся во весь рот. Он взял лежавший в изголовье батистовый платок, от которого исходил тонкий аромат духов, прижал его к лицу и с силой втянул в себя запах, не имевший ничего общего с этим провонявшим кровью и гноем местом.
– Ах! – насмешливо сказал он, зарываясь в платок лицом. – Шарман!
Покинув город, Кшиштоф Огинский оказался в весьма незавидном положении человека, не знающего, на каком свете он находится. Вокруг него на все четыре стороны простиралась необъятная, вымокшая под осенними дождями, схваченная первыми заморозками, разоренная войной, неуютная и враждебная Россия. У него не было ни документов, ни достаточного для их приобретения количества денег, зато были все основания предполагать,