Жди меня

включая лакеев, кухарок, лошадей, собак и кошек…
– Тут нет ничего странного, – сказал он с самым беспечным видом. Счастливая мысль вдруг осенила его, и он пошел врать напропалую, надеясь, что кривая вывезет. – Видите ли, на балу у графа Бухвостова я имел неосторожность пригласить Ольгу Аполлоновну Зеленскую на мазурку, и княгиня почему-то решила, что сие невинное действие налагает на меня вполне определенные обязательства. Вы понимаете, что я имею в виду. Речь идет, представьте себе, о свадьбе – ни больше, ни меньше! Я дал княгине понять, что это смехотворно, но она продолжает упорствовать. Позавчера, когда я возвращался с прогулки, трое каких-то негодяев напали на меня и жестоко избили. Я уверен, что это было сделано по наущению нашей уважаемой Аграфены Антоновны. Но это строго между нами, разумеется. Как видите, я доведен до крайности и даже вынужден скрываться… Но вы говорили что-то об этом бедняге Мерсье, имевшем глупость так неосторожно забраться в спальню графа. Что с ним? Вы сказали, что он мною интересовался. Разве он уже пришел в себя?
– Он симулирует беспамятство, – коротко сказала княжна.
Она отлично видела, что пан Кшиштоф зачем-то вытягивает из нее информацию, но не находила нужным скрывать от него то, что знала. Вокруг плелись какие-то интриги, о которых Мария Андреевна ничего не хотела знать, но в которые постоянно оказывалась втянутой против собственной воли. Ей было непонятно, что может связывать Аграфену Антоновну, пана Кшиштофа и Мерсье, но существование этой таинственной связи не вызывало у нее никаких сомнений. Понимая, что Огинский ни за что не ответит на прямо поставленный вопрос, и не имея желания состязаться с ним в хитрости, она, тем не менее, получала богатую пищу для размышлений, наблюдая за реакцией пана Кшиштофа на свои слова.
Услышав о том, что его разыскивает княгиня, Огинский едва заметно помрачнел, но настоящим ударом для него, несомненно, стало известие о том, что Мерсье находится в здравом уме и твердой памяти. Пан Кшиштоф вдруг начал бледнеть прямо на глазах, словно ему средь бела дня явилось привидение. Дрожащей рукой в перчатке он провел по лбу, на мгновение закрыл глаза и оттянул книзу воротник.
– Что с вами, пан Кшиштоф? – участливо спросила княжна. – Вам дурно?
– Простите, – открывая глаза, сказал Огинский. – Да. То есть, нет, все уже прошло. Видимо, эти мерзавцы меня контузили. Итак, вы, кажется, сказали, что Мерсье симулянт? Нет, подумать только, какой негодяй!
– Этот, как вы выразились, негодяй, – сказала княжна, – вызвал меня в тюремный лазарет только затем, чтобы просить разыскать вас и передать вам его слова. Он хочет вас видеть, чтобы поведать вам какую-то фамильную тайну – не свою, разумеется, а вашу.
– Фамильную тайну? – Пан Кшиштоф выглядел заинтригованным. – Впервые слышу, что у меня есть какие-то фамильные тайны. Он правда так сказал?
Княжна кивнула, не поднимая головы.
Мысли пана Кшиштофа заметались. Он чувствовал подвох, но в то же время ему так хотелось верить в то, что Лакассань действительно обладает каким-то секретом, могущим принести ему, отверженному потомку великого рода, признание и богатство! Его фамилия предполагала наличие всего этого, в то время как на деле пан Кшиштоф неприкаянно шатался по всему свету под свист гулявшего в карманах ветра. Фамильная тайна? А почему бы, черт подери, и нет?
Но даже если никакой тайны не существовало и слова Лакассаня были лишь приманкой, не явиться на это свидание пан Кшиштоф не мог. Француз находился в сознании, и только от него зависело, продолжать молчать или начать говорить. Огинский не чувствовал себя готовым к переходу в лучший мир, а болтливость Лакассаня гарантировала ему такой переход – если не сейчас, от милосердной пули, то через несколько лет, от чахотки в сибирских рудниках.
– Любопытно, – сказал он. – Благодарю вас, княжна, за вашу доброту и за все те хлопоты, на которые вы пошли, дабы передать мне это известие. Видимо, мне все-таки придется вновь наведаться в город, несмотря на риск встретиться с княгиней. Зеленской. Вот уж, право слово, мегера! Если вы снова решите навестить Мерсье в его заточении, не сочтите за труд передать ему, что я приду, как только снова смогу показаться на людях. Не могу же я расхаживать по городу в подобном предосудительном виде!
– Вряд ли я отважусь снова посетить это место, – сказала княжна, – но если хотите, я могу послать записку. А что сказать Аграфене Антоновне?
– Я вас умоляю, – воскликнул пан Кшиштоф, – не говорите ей ни слова! Я сейчас несколько стеснен в средствах, и вынужденное бегство на край света было бы для меня крайне затруднительно.
– Ах, да! – спохватилась княжна и, повернувшись