Жди меня

– Ходу! – крикнул Лакассань, и Огинский пришпорил лошадь.
…Уже за городской заставой они нагнали чернобородого племянника Силантия, и пан Кшиштоф на всем скаку, даже не придержав коня, всадил ему пулю между лопаток.
Как и следовало ожидать, сразу же вслед за первым настоящим снегопадом наступила оттепель. Целый день с крыш и ветвей капала талая вода, и к вечеру снега на земле почти не осталось. Лишь в саду, у самых корней старых яблонь, он еще лежал маленькими тающими островками, и из него торчали желтовато-серые стебли мертвой травы.
Княжна вернулась с прогулки перед самым обедом и едва успела переодеться, как румяная Дуняша, чей румянец после исчезновения веселого француза сделался заметно бледнее, позвала ее к столу.
Княжна вздохнула. На аппетит она не жаловалась, но перспектива снова сидеть за огромным, богато сервированным столом в просторной столовой наедине с собственными мыслями ее угнетала. Она хотела кликнуть Дуняшу и приказать подать обед в спальню, но тут же передумала: это было бы проявлением слабости, которой она стыдилась. Конечно, прислуга восприняла бы такой каприз как нечто само собой разумеющееся, но Мария Андреевна полагала, что просто обязана держать себя в руках. Ее покойный дед не раз говорил ей, что жалость к себе есть вещь бесполезная, постыдная и крайне опасная, ибо она способна в кратчайший срок превратить человека в стенающее и хлюпающее ничтожество, коему цена – пригоршня прошлогоднего снега. И потом, сказала себе княжна, в чем, собственно, дело? Я здорова, богата, живу в прекрасном доме с уймой слуг, ни в чем особенно не нуждаясь, кроме, разве что, дружеского общения. Меня ждет обед, и что с того, что я съем его одна? Это ли причина для воздыхании, когда идет война и тысячи людей лишены крова и пищи?
Это были совершенно справедливые рассуждения, имевшие в себе только один, но весьма существенный, изъян: они нисколько не утешили княжну, а, напротив, заставили ее еще сильнее загрустить. Не желая признаваться в этом даже себе самой, Мария Андреевна твердым шагом направилась в столовую и на протяжении всего обеда была весела, улыбчива и ласкова с прислугой.
Отобедав, она вернулась к себе и едва успела устроиться в своем любимом кресле со свежим, еще не разрезанным романом на коленях, как в дверь постучали, и на пороге возникла Дуняша.
– Там до вас их светлость граф Бухвостов приехать изволили, – доложила она, – и с ним еще какие-то в мундире…
При последних словах ее щеки вдруг вспыхнули знакомым румянцем, и Мария Андреевна поняла, что Франция утратила свои позиции не только под Москвой, но и в сердце ее горничной.
– Что ты там лопочешь, – притворно хмурясь, сказала она, – говори толком! Какой еще мундир? Кто приехал?
– Не могу знать, – рдея, как утренняя заря, ответила горничная. Марии Андреевне показалось даже, что ее щеки бросают красноватый отсвет на стены. – Молодые, интересные, все в орденах и при сабле. Верно, свататься приехали к вашему сиятельству.
– Фу, глупая! – со смехом воскликнула княжна, в то же время с неловкостью ощущая, как ее собственные щеки помимо воли заливаются горячим румянцем. – Ну что за глупости ты болтаешь! Ступай, проводи господ в гостиную, да не стой подле них столбом, не то как раз сосватают!
– Оно бы и хорошо, – тоже смеясь и алея пуще прежнего, сказала Дуняша, – да ведь коли и сосватают, так уж верно не меня.
– Ох, распустила я тебя, – с притворной строгостью сказала княжна, – ох, и распустила! Одни мужчины на уме… Косу, что ли, тебе обрезать?
Дуняша прыснула в кулак и исчезла. Мария Андреевна совсем по-взрослому подумала, что девку пора отдавать замуж, пока она не выкинула чего-нибудь неожиданного, и, поправив волосы, вышла к гостям.
Гостей, как и говорила Дуняша, было двое: граф Бухвостов и некий высокий молодой офицер в блестящем белоснежном мундире кавалергарда, усеянном сверкающими орденами, пуговицами и витыми шнурами золотых аксельбантов. Изящная золоченая шпага висела у его бедра, ботфорты сияли, отражая огни свечей, а маленькие, спущенные до самой земли золотые шпоры звенели малиновым звоном при каждом его движении. Длинное холеное лицо этого человека с надменно оттопыренной нижней губой и аккуратно подстриженными бакенбардами показалось княжне смутно знакомым, и она узнала кавалергарда даже раньше, чем Федор Дементьевич открыл рот, чтобы его представить.
– Граф Алексей Иванович Стеблов, – сказал Бухвостов, – полковник гвардии, флигель-адъютант его императорского величества. Прошу любить и жаловать.
– А я вас помню, – протягивая флигель-адъютанту руку, сказала княжна. – Только во время нашей последней встречи вы были не полковником,