Жди меня

на скамье. Перед тем как велеть кучеру трогать, он подозвал к себе тех самых бестолковых мужиков, что так долго возились с экипажем Стеблова, и со словами благодарности выдал каждому из них по серебряному рублю, строго-настрого наказав при этом не напиваться до тех пор, пока гость не уедет насовсем. Мужики поклонились, пряча в бородах хитроватые улыбки, и разошлись по своим делам, унося бережно зажатые в огромных кулачищах серебряные кругляши.
Через десять минут сани графа уже остановились у парадного крыльца дома, весь второй этаж которого снимал командир расквартированного в городе резервного драгунского полка полковник Петр Львович Шелепов, давний друг и сослуживец Федора Дементьевича, вместе с которым они в незапамятные времена под началом Суворова и Кутузова брали Измаил, не щадя живота своего во славу русского оружия. С тех пор оба изрядно поседели и состарились, но дружба их не угасла. Они по-прежнему любили собраться вместе, чтобы под хорошую выпивку и закуску вспомнить былые славные дни. Застолье у полковника Шелепова всегда организовывалось по-суворовски, так, как любил покойный генералиссимус: ледяная водка, хрустящие соленые огурчики и черный хлеб. Впрочем, так бывало только в кругу близких друзей; прочих гостей полковник кормил и поил сообразно светским правилам и установлениям. Как ни странно, Федор Дементьевич, всегда любивший хорошо поесть, бывая в гостях у своего старинного приятеля, находил такие аскетичные трапезы вполне уместными и даже приятными – очевидно, для разнообразия. Они напоминали ему молодость и в то же время оставляли место для плотного домашнего ужина с разносолами и тонкими заграничными винами.
Шелепов встретил Федора Дементьевича, как обычно, с распростертыми объятиями. Был он, несмотря на почтенный уже возраст, высок, широк в плечах и статен. Правда, в последние годы он заметно раздался в талии, так что полковничий мундир круглился у него теперь не на груди, как раньше, а на животе, но в седле Петр Львович по-прежнему держался как влитой и до сих пор не пропускал ни одной юбки – так же, впрочем, как и Федор Дементьевич, который уже лет десять не садился на лошадь, предпочитая ездить в коляске.
Полковник прижал Федора Дементьевича к груди, по обыкновению оцарапав колючими лучами орденов, и зычным басом полкового командира крикнул куда-то в пространство: “Соломатин, водки! Огурцов соленых! Да поживее, черт!”
– Постой, Петр Львович, – с некоторым трудом отцепляясь от полковничьих регалий, сказал граф Бухвостов. – Экий ты, право, медведь, угомона на тебя нету… Постой, говорю. Водка – это хорошо. – Тут он заметил, что почти дословно цитирует флигель-адъютанта Стеблова, и поморщился, как от кислого. – Водка – это хорошо, Петр Львович, однако у меня к тебе дело. Дело, батенька ты мой, важное и весьма спешное.
– Где ж это видано, чтоб у нас на Руси важные дела без водки решались? – пробасил Шелепов, крутя длинный серебряный ус. – Пойдем, голуба, пойдем. Выпьем, закусим, поговорим… Что ты, право, ломаешься, как девка: и хочется, и колется, и мамка не велит… Соломатин!!!
Федор Дементьевич невольно присел от акустического удара и сокрушенно покачал головой: с годами Шелепов нисколько не менялся, только кудрявая шевелюра из смоляной сделалась серебряной, да вырос солидный, как и полагается полковому командиру, живот.
Полковник дружески обнял Федора Дементьевича за плечи и почти силой увлек в столовую, где денщик Соломатин, хорошо знавший привычки своего командира, уже успел накрыть на стол, то есть установил посреди него запотевший графин с чистой, как слеза, жидкостью, глубокую миску с солеными огурцами и блюдо с крупно нарезанным ржаным хлебом. Все было, как всегда: ледяная водка, отличные, только что из бочки, аппетитно хрустящие огурчики и свежий, с пылу с жару, румяный хлеб. Федор Дементьевич, однако, не испытывал обычного в таких случаях душевного подъема, чему были свои, весьма веские причины.
Петр Львович щедрой рукой наполнил рюмки и протянул одну из них графу. Отказаться было невозможно. Федор Дементьевич выпил залпом, как это было у них заведено, шумно понюхал ржаную краюху и с хрустом закусил огурчиком, подумав при этом, что становится староват для подобных развлечений: и голова кружится, и печень побаливает, и муторно наутро так, что хоть в петлю полезай… Говорить он, однако, по этому поводу ничего не стал, а смачно крякнул и перехваченным голосом промолвил:
– У-ух-х, хороша, зар-р-раза!
– Что, брат, Москву увидал? – со смехом спросил полковник, снова наполняя рюмки: он смолоду придерживался того мнения, что хорошее дело растягивать не надобно.
Федор Дементьевич остановил его, положив свою