Жди меня

пухлую ладонь на обшлаг полковничьего мундира. При этом он заметил, что кожа на тыльной стороне ладони у Петра Львовича сделалась морщинистой и дряблой, совсем стариковской. На мгновение Федору Дементьевичу стало неловко: он понимал, что дело, ради которого он сюда явился, может стоить его приятелю не только карьеры, но и пенсии.
– Надо бы о деле поговорить, Петр Львович, – непреклонно сказал он. – Мнится мне, что нынче каждая минута дорога. Прости, старый друг, не до водки мне теперь.
Непреклонность его была продиктована тем простым соображением, что, сколько бы ни потеряли они с Шелеповым в случае неудачи, княжна Мария Вязмитинова теряла во сто крат больше, поскольку была молода и совсем не успела пожить.
– Ах, вот как, – мигом сделавшись серьезным, протянул полковник. – Ну, сказывай, что ли. То-то же я смотрю, что на тебе как будто лица нет… Говори, Федор Дементьевич, да только по делу: не люблю я реверансов твоих светских, не приучен.
Он уселся в покойное кресло и принялся не спеша набивать чудовищных размеров трубку с затейливо изогнутым мундштуком, изредка бросая на Федора Дементьевича заинтересованные взгляды. Бухвостов некоторое время мялся, не зная, с чего начать и как подойти к этому деликатному делу (шутка ли – измена государю и отечеству!), а потом махнул рукой на дипломатию и выложил все как есть: про княжну, про француза, про анонимные письма, про княгиню Зеленскую с ее никчемным супругом и про флигель-адъютанта Стеблова, который сейчас, наверное, уже стучался в запертые ворота вязмитиновской усадьбы.
Когда он закончил, полковник Шелепов долго молчал, задумчиво посасывая мундштук своей трубки и выпуская дым тоненькими струйками из уголка рта. Глаза его были полузакрыты; казалось, что он задремал.
– Ну, и чего ты от меня хочешь? – спросил он негромко, не поднимая глаз, в тот самый момент, когда граф уже решил было, что ответа вовсе не последует.
Федор Дементьевич в великом затруднении подергал себя за кончик носа, скосил глаза к переносице, с неловкостью откашлялся и сказал:
– Это, друг мой, тебе виднее. Нельзя, чтобы сей паркетный стратег жизнь девушке испортил. Как хочешь суди, что хочешь говори, а этого нельзя. Нельзя, нельзя и нельзя! Костьми лягу, сам на дорогу с кистенем пойду… На дуэль его вызову, петуха этого петербургского! – взвизгнул он неожиданно фальцетом и, застеснявшись, умолк.
– Ну-ну, – с легким недоумением в голосе сказал Шелепов и наконец-то открыл глаза. Глаза у него были серьезные, без единой смешинки. – Горяч ты, братец, не по годам. То-то будет потеха для всей округи, когда ты с кавалергардом стреляться-то пойдешь! Ты понимаешь ли, на какое дело меня подбиваешь? Ты говоришь: дело благое, честное. А Стеблов твой скажет: измена, на кол его, старого пса! На мыло его, мерина сивого… А? Как, говоришь, девицы-то фамилия?
– Да ты не пьян ли часом? – вскипел Федор Дементьевич. – Вязмитинова ей фамилия, Мария Андреевна, князя Александра Николаевича родная внучка! Вяз-ми-ти-но-ва! – прокричал он по складам. – Ты понял ли меня? Вязмитинова! А ты мне про измену толкуешь! Вот уж, воистину, старый пес. Как раз на мыло тебе и дорога, да и то сказать, какое из тебя мыло? Так, вонь одна…
Старого князя Петр Львович знал прекрасно, помнил крепко и почитал едва ли не наравне с Суворовым, поскольку именно под началом майора Вязмитинова заслужил свой первый солдатский крест. Было это под Измаилом, где Федор Дементьевич служил в чине поручика, а Петр Львович числился корнетом. Поэтому он нисколько не оскорбился ругательными речами графа Бухвостова, а лишь тяжело вздохнул.
– Александра Николаевича кровь, – сказал он задумчиво. – Да ты уверен ли, что она чиста? Она ведь даже не дочь ему – внучка…
– А ты? – сердито спросил Федор Дементьевич. – Ты не уверен?
– Да нет, кой черт! – воскликнул вдруг полковник. – Это отрава какая-то в мозгах, ей-богу! Что за времена настали, скажи ты мне, Федор Дементьевич! Приедет ряженый с золотой шпажкой, наговорит с три короба, а ты сиди и думай, как быть: по совести или так, как начальство велит… Баста! – Он грохнул по столу пудовым, поросшим серебристыми волосами кулачищем, перевернув свою рюмку и разлив водку по скатерти. – Сроду я с женщинами не воевал, и драгуны мои с женщинами воевать не станут! В солдаты пойду, в каторгу, в Сибирь!.. Не позволю, трам-тарарам, честь генерала Александра Николаевича пятнать!
– Ну, до Сибири-то дело, положим, не дойдет, – негромко заметил граф Бухвостов, вертя в пальцах свою рюмку, которую он успел подхватить в самый последний момент. – Княжна чиста, даю тебе в том мое слово. Она едет к Кутузову просить покровительства и защиты, и это покровительство,