Жди меня

газета в углу дивана легонько вздрогнула. Стеблов по-прежнему ничего не замечал.
– Это граф Бухвостов, – сказал он. – Кстати, я просил бы вас отправить на дом к графу конвой. Его необходимо арестовать и допросить по делу, которое я расследую.
– И что же это за дело? – продолжая со скрытой усмешкой поглядывать на газету, поинтересовался полковник.
– Дело о государственной измене, – железным голосом ответил Стеблов. – Княжна Мария Андреевна Вязмитинова, подозреваемая мною в пособничестве французам, нынче утром бежала в неизвестном направлении при явном содействии графа Бухвостова, который скрыл от меня сей факт.
– Ай-яй-яй! – воскликнул Шелепов. – Каков мерзавец! Нет, кто бы мог подумать! Но вы уверены, что так уж необходимо его арестовывать? Все-таки пожилой, уважаемый человек…
– Пожилой преступник! – окончательно выйдя из себя, закричал Стеблов. – Уважаемый обманщик! Облеченный доверием дворянства государев изменник!
Газета медленно опустилась, и Петр Ильич Шелепов неожиданно для себя увидел над ее верхним краем молодые, яркие и очень сердитые глаза юного поручика, который при штурме Измаила с горсткой храбрецов вскарабкался на стену и в кровавой рукопашной собственноручно заколол своей офицерской шпагой двенадцать янычар. Добрейший Федор Дементьевич медленно скомкал злосчастную газету и медленно, очень медленно встал во весь свой небольшой рост. От неожиданности Стеблов заметно вздрогнул и замолчал на полуслове.
– Лет двадцать назад, – холодно и. раздельно проговорил граф Бухвостов, – за такие слова я отхлестал бы вас по щекам, а потом пригласил прогуляться за город и проткнул насквозь. – Руки его продолжали мять и комкать газету, и полковник Шелепов вдруг преисполнился очень неприятной уверенности, что эта газета вот-вот полетит в физиономию флигель-адъютанта. – Я и сейчас еще, между прочим, могу…
– Ну-ну, господа, – поспешно вмешался полковник, – что это вы тут затеяли? Успокойтесь, Федор Дементьевич, не то как бы вас кондратий не хватил. Что вы, ей-богу, как маленький! Граф, – повернулся он к Стеблову, – при всем моем уважении к высокой… гм… миссии, которую вы здесь выполняете, и ни в коей мере не одобряя горячности моего старинного приятеля Федора Дементьевича Бухвостова, я все же вынужден вам заметить, что в его словах есть некоторая доля правоты. Вы не должны оскорблять столь пожилого, заслуженного и уважаемого всеми человека, как Федор Дементьевич. Он мой друг, а вы поносите его в моем доме, обвиняя во всех смертных грехах без малейших к тому оснований. За это, милостивый государь, и впрямь можно удостоиться вызова, хотя бы и от меня. Извольте немедля извиниться, иначе это дело кончится черт знает чем!
Стеблов вскочил, словно его ткнули снизу шилом, и затравленно огляделся, переводя дикий взгляд с полковника на графа Бухвостова и обратно. У него был вид человека, который внезапно удостоверился в своих самых худших предположениях.
– Заговор! – почти шепотом ахнул он. – Так и есть, заговор!
– Сударь, – тоже вставая и выпрямляясь во весь свой огромный рост, внушительно проговорил полковник Шелепов, – я настоятельно рекомендую вам успокоиться и понять, наконец, что никакого заговора, о котором вы столь настойчиво толкуете, нет и быть не может. Есть лишь оскорбление, которое вы, находясь в расстроенных чувствах, нанесли уважаемому человеку, каковой едва ли не втрое старше вас и по возрасту, и по заслугам перед отечеством. О себе я не говорю, я понимаю, что на службе всякое бывает, и готов отнести ваши обидные слова на счет вашего искреннего радения о пользе государства Российского. Посему, ежели вам будет благоугодно принести свои извинения графу Бухвостову, они, как мне кажется, будут охотно приняты, после чего мы сможем, наконец, спокойно поговорить о деле и сообща решить, что следует предпринять для того, чтобы дело оное завершилось должным образом.
Наступила тягостная пауза. Было простым глазом видно, как Стеблов борется с владевшим им раздражением. Его можно было понять: он был уверен, что его блестящий кавалергардский мундир и широкие полномочия поставят его в этом захолустном городишке едва ли не вровень с господом богом. Вместо этого его вторые сутки подряд водили за нос и при этом неустанно учили хорошим манерам, которыми он в спешке и гордыне совершенно пренебрег. Поджав губы и побледнев лицом, голосом сухим и бесцветным он произнес скупые слова извинения, старательно глядя при этом мимо Федора Дементьевича. Извинения, как и предсказывал полковник Шелепов, были с охотою приняты, после чего блестящего кавалергарда заставили-таки выпить водки. В процессе угощения Федор Дементьевич, весь