Жди меня

за каретой, привязанные поводьями к запяткам. Пока пан Кшиштоф возился, ломая сучья для костра, Лакассань вынес из кареты изрядно полегчавший погребец со съестными припасами и развернул его прямо на снегу.
Княжна стояла в сторонке, равнодушно наблюдая за его действиями. Есть ей совсем не хотелось: перед глазами все еще стояли страшные картины смерти и разрушения, а в ноздрях, казалось, навечно застрял ужасный запах гари, которым насквозь пропиталась карета в сожженной дотла Москве. Лакассань сидел на корточках над погребцом, пытаясь разделить на троих жалкие остатки еды. Огинский занимался костром: взявшись обеими руками за конец огромного соснового сука и наступив ногой на его середину, он пытался переломить упрямую деревяшку, которая выгибалась дутой, но никак не желала ломаться.
– Черт подери, – сказал Лакассань. – Теперь я понимаю, каково было Христу, когда он пытался накормить пятью хлебами тысячу человек. Послушайте, Огинский, а может быть, мне перестать вас кормить? Какого дьявола, в самом деле! Вы только и делаете, что едите, а толку от вас никакого. Зачем вам есть, Огинский? Мюрат все равно прикажет вас повесить, потому что вы предатель и бездарный интриган. Интрига – это искусство, Огинский, а к искусству вы неспособны от рождения. Вы только посмотрите, как вы провели это дело! Ведь вы же наследили, как корова в валенках!
Он говорил все это, сидя на корточках спиной к Огинскому и продолжая копаться в погребце. Пан Кшиштоф медленно снял ногу с сука и взял тяжелую дубину наперевес, не сводя горящих мрачным огнем глаз со спины француза. Княжна замерла, поняв, что сейчас произойдет. Огинский медленно, как во сне, занес сук над собой и стремительно опустил его на плечи Лакассаня.
Страшный удар бросил француза на корточки, и он с отчетливым стуком ударился лицом о край раскрытого погребца. Огинский снова размахнулся. На сей раз сук опустился на затылок Лакассаня, и француз молча ткнулся лицом в снег. Его пальцы медленно разжались, выпустив нож, которым он только что резал хлеб.
Огинский отшвырнул сук и бросился к карете. Дрожащими руками он отвязал повод одной из оседланных верховых лошадей и только после этого обернулся, чтобы бросить прощальный взгляд на княжну. На лице его отразилось сомнение, и княжна поняла, что пан Кшиштоф колеблется, не зная, оставить ее в живых или тоже убить. В конце концов он махнул рукой и, сказавши: “Ко всем чертям!”, вскочил в седло.
Мария Андреевна сознавала, что должна незамедлительно последовать его примеру, но какое-то странное оцепенение приковало ее к месту. Она никак не могла поверить, что все могло закончиться так стремительно и просто: только что она была пленницей, а в следующее мгновение вдруг снова обрела свободу, не шевельнув для этого пальцем и даже не сказав ни единого слова. Это слишком чудесно, чтобы оказаться правдой, подумала княжна.
И она оказалась права.
Распластавшийся лицом вниз на снегу Лакассань вдруг застонал и приподнялся на руках. Его лицо было сплошь залеплено снегом, и в этой комковатой белой маске чернели неровные отверстия на месте глаз и рта. С трудом перевернувшись на бок, француз вынул из-за пазухи пистолет и поднял его на уровень глаз, поддерживая правую руку левой.
Огинский яростно хлестал усталую лошадь, торопясь как можно скорее скрыться. Княжна поняла, что еще немного, и он окажется вне досягаемости для пистолетного выстрела. Ему требовалось на это всего несколько секунд, но Лакассань не дал ему этого времени. Пистолет в руке француза подпрыгнул, окутавшись облаком белого дыма, и Огинский, взмахнув руками, боком сполз с седла. Его левая нога запуталась в стремени, и напуганная выстрелом лошадь поволокла тело пана Кшиштофа по скользкой заснеженной дороге, вскоре скрывшись из вида за поворотом.
Лакассань выпустил пистолет, перекатился на спину и медленно сел. Он провел ладонью по лицу, собирая с него подтаявшую снежную кашицу, потом сунул в рот пригоршню снега, немного пососал и выплюнул.
– Вот и все, – сказал он княжне. – Жил, как дурак, и так же умер. Надеюсь, в аду его примут с радостью.
– В аду с радостью примут не его одного, – сказала княжна.
– Несомненно, – согласился Лакассань. – Но я очень надеюсь, что моя очередь наступит еще не скоро. А пока что, принцесса, не будете ли вы так добры перевязать мне голову? Этот идиот ее едва не проломил. К счастью, у меня очень крепкий череп, иначе я бы с вами сейчас не разговаривал.
– Не думайте, что я была бы этим огорчена, – сказала Мария Андреевна.
– Великий боже, как вы злопамятны! И это притом, что я вас ни разу даже пальцем не тронул!
Княжна промолчала. Ее одолевало странное чувство: ей казалось, что она не то спит,