Жди меня

и обвалилась, а края одного из оконных проемов на первом этаже были покрыты густым слоем копоти – не то от случившегося внутри пожара, не то, что казалось гораздо более вероятным, от костра, который кто-то разводил прямо на полу гостиной.
Мария Андреевна вышла из кареты и остановилась посреди двора, с болью в сердце озирая следы царившего здесь запустения. Ей было страшно войти в дом и обнаружить новые признаки разорения там, где прошли лучшие годы ее жизни.
Лакассань, никуда более не торопясь, спустился с облучка и подошел к своей спутнице, на ходу поправляя криво сидевшую поверх повязки мужицкую шапку.
– Печальное зрелище, – сказал он, указывая на дом. – Зима, разруха, окоченевшие трупы… Этот мир не стоит того, чтобы о нем жалеть.
– Что вы имеете в виду? – обернувшись к нему, спросила княжна. Она отлично знала, что имел в виду француз, но надеялась, что ошибается.
– Не будем играть в жмурки, принцесса, – сказал Лакассань. – Вы не можете не понимать, что здесь и сейчас ваш жизненный путь будет завершен. Он получился совсем коротким, и это очень печально, но что делать, такова жизнь. Такова жизнь! Вам остается только радоваться, что перед смертью вы успели посетить места, столь милые вашему сердцу. Я полон сочувствия и уважения к вам, милая принцесса. Вы держались с таким мужеством, что вам мог бы позавидовать любой представитель сильного пола. А какое достоинство, какая твердость перед лицом многочисленных невзгод! Право, я вами восхищен и очень надеюсь, что вы не омрачите моих воспоминаний о вас какой-нибудь безобразной сценой при расставании. Ну, вы понимаете, о чем я говорю, – крики, слезы, мольбы, ползание на коленях, заламывание рук и хватание меня за одежду… Всего этого не нужно, потому что все это бесполезно. Давайте расстанемся красиво.
– Давайте, – сказала княжна. Она зябко поежилась и спрятала руки в рукава шубки: правую – в левый рукав, а левую – в правый. – Почему бы вам просто не оставить меня здесь, а самому не отправиться дальше? Или Огинский был прав, и вы просто не можете жить, не проливая крови, как какой-нибудь вампир? Я в это не верю. Зачем вам меня убивать?
– Ну, какой там вампир, – усмехнулся Лакассань. – Я никого и никогда не убиваю без нужды. Вы слишком много знаете, принцесса, и ваши знания носят такой характер, что предание их гласности сослужило бы Франции и императору Наполеону весьма дурную службу. История пишется сейчас, принцесса, и пишут ее не только императоры и полководцы, но обычные люди наподобие нас с вами. То, что произошло с князем Багратионом, уже занесено на ее скрижали, и то, что там записано, устраивает всех. Кому это нужно – знать, что великий русский генерал был убит специально подосланными людьми? Кому нужно знать, что великая Франция пользовалась при этом услугами такого слизняка, каким был наш незабвенный поляк? Если доброе имя Франции и ее императора будет запятнано по моей вине, мне не поздоровится, и то, что я собираюсь сделать с вами сейчас, будет выглядеть детской шалостью по сравнению с тем, что сделают со мной. Правда проста, принцесса: мне невыгодно, чтобы вы оставались в живых. А выгодно мне, напротив, чтобы вы умерли. Ну, и как я, по-вашему, должен поступить?
– Я могла бы сказать вам, что вы должны поступить как благородный человек, – ответила принцесса. – Но я вижу, что благородства в вашей душе не больше, чем у того вон дятла.
Лакассань механически повернул голову в указанном княжной направлении, но никакого дятла не увидел. Стремительно обернувшись, он увидел, что княжна, подобрав юбки, с неожиданной быстротой бежит в сторону заснеженных деревьев старого парка.
– Вот чертовка! – почти восхищенно выругался Лакассань и бросился в погоню.
Княжна понимала, что убежать ей не удастся, но умирать безропотно, как овца под ножом мясника, казалось ей унизительным. К тому же, вряд ли стоило облегчать французу задачу, самой подставляя горло под лезвие. Этим страшным летом и не менее страшной осенью княжна твердо усвоила, что красивые позы, громкие слова и гордое смирение перед лицом кажущейся неизбежной смерти ничего не стоят против умения бороться до самого конца. Только оно, это умение, было способно спасти ей жизнь. Так бывало раньше, и так же было сейчас.
На бегу Лакассань выхватил из ножен громадный солдатский тесак с зазубренной, как пила, спинкой. Княжна услышала позади себя свистящий лязг вылетевшей из ножен отточенной стали и попыталась бежать быстрее, но поскользнулась и упала на одно колено. Это решило исход погони: Лакассань в три огромных прыжка оказался рядом и, схватив княжну за волосы, откинул ее голову назад, обнажив беззащитное горло.
Широкое тусклое лезвие взлетело к безучастному серому