Жди меня

Он поделился своими опасениями с Жаровым, и поручик отнесся к словам графа с большим вниманием и сочувствием. Сохраняя серьезное и даже мрачное выражение лица, он заявил, что потерявшие человеческий облик от холода, голода и лишений французы могут быть опаснее волков, после чего выразил готовность защищать господина флигель-адъютанта до последней капли крови. “Очень мне нужна ваша кровь”, – проворчал в ответ на это Стеблов и велел выслать вперед усиленный разъезд – то есть, строго говоря, половину всего отряда.
Миновав Можайск, они действительно повстречали французов. Целая толпа этих несчастных вдруг высыпала на дорогу с поднятыми руками, радостно вопя по-русски: “Плен, плен!” Продолжая кричать, лопотать по-своему и даже, кажется, плакать, они побросали бывшее при них оружие под ноги драгунских лошадей и буквально облепили кавалеристов, умоляя взять их под конвой. Возглавлял это стадо молодой уланский, лейтенант по фамилии Дюпре – тот самый Анри Дюпре, который в начале осени делал безуспешные попытки ухаживать за княжной Вязмитиновой.
Пленные были графу Стеблову совершенно ни к чему, но избавиться от них, увы, не было никакой возможности. “Не понимаю, кто кого взял в плен!” – возмущенно пожаловался он Жарову и приказал отправить пленных в Можайск в сопровождении двоих драгун. Драгунам было строго-настрого наказано, сдав пленных куда следует, со всей возможной поспешностью догонять отряд. Граф наскоро черкнул записку коменданту Можайска, не забыв указать в ней, что отправляемые в распоряжение коменданта пленные захвачены его, графа Стеблова, усилиями, и отправился дальше по следам княжны Вязмитиновой.
Задержки и препятствия возникали одно за другим, множась, как блохи в собачьей шкуре, и так же, как блохи, доводя графа до белого каления. Он даже начал жалеть о том, что отправился в это путешествие: в конце концов, Жаров вполне мог бы справиться с этим делом самостоятельно. Нескончаемая тряска, мороз, отсутствие элементарных удобств и постоянно витавшая над головой угроза столкновения с французами, настроенными более воинственно, чем те, которых они повстречали под Можайском, сильно угнетали привыкшего к совсем иным условиям существования графа. Он все чаще думал о том, что княжна, пустившись одна в такую ужасную дорогу, тем самым подписала признание во всех тех грехах, в которых ее обвиняли.
Миновав поле Бородинского сражения, о котором принимавший в нем участие граф сохранил самые кошмарные воспоминания, отряд вновь вынужденно остановился. Передовой разъезд наткнулся на дороге на какого-то человека, одетого в крестьянский зипун и – почему-то – в тонкие сапоги и шелковый белый цилиндр, поверх которого был кое-как намотан теплый бабий платок. Человек этот шел, а вернее, брел, едва передвигая ноги, в сторону Москвы, хотя по его виду можно было с уверенностью сказать, что ему все равно, куда идти, – он явно не понимал, в каком направлении и с какой целью движется. Он был высок, широк в плечах, когда-то, видимо, статен и черноус, но страшно грязен, оборван, изможден и вдобавок ранен пулей в левое плечо. Когда его окликнули подскакавшие драгуны, он никак не прореагировал и продолжал идти, пока не уперся в грудь загораживавшей ему дорогу драгунской лошади. Это столкновение лишило его последних сил, и он без чувств опрокинулся на дорогу – не упал, а именно опрокинулся, как комод. Глаза его закрылись, а снег, на котором он лежал, начал постепенно менять цвет, делаясь из белого красным.
Когда отряд, в центре которого, как сердцевина ореха в скорлупе, перекатывался в своем возке граф Стеблов, догнал разъезд, драгуны уже перевязали раненого и заботливо спеленали его провонявшей конским потом попоной.
– Что за черт?! – воскликнул, заглянув в лицо несчастного, поручик Жаров. – Это же Огинский!
– Кто? – переспросил граф Стеблов, воспользовавшийся задержкой, чтобы слегка размяться, и теперь стоявший подле Жарова и с брезгливым интересом разглядывавший раненого.
– Кшиштоф Огинский, поручик N-ского гусарского полка, – с некоторой растерянностью в голосе объяснил Жаров. – Всего лишь месяц назад я проиграл ему в “железку” двести двадцать три рубля. Любопытно, какого дьявола он здесь делает в таком диком виде?
– Действительно, любопытно, – без особенного интереса согласился граф. – Боже правый, до чего же все это не вовремя! – не сдержавшись, добавил он.
– Прикажете пристрелить? – иронически усмехаясь, спросил Жаров.
– Не говорите глупостей, поручик, – проворчал Стеблов, делая вид, что такая мысль даже не приходила ему в голову. – Конечно же, его надо отправить в ближайший госпиталь. Распорядитесь, Жаров.
– Виноват, господин полковник, –