Жди меня

раскаяния и мольбы о пощаде конокрадов в кладовую, где не было окон, и заперев за ними дверь на большой висячий замок, княжна вернулась в курительную и аккуратно развесила по местам потревоженное оружие, хорошо понимая при этом, что занимается совершенно никчемным делом: судя по всему, Москва должна была достаться неприятелю. Даже если бы этого не произошло, княжна не видела причин оставаться здесь. Нужно было ехать в имение, где, по крайней мере, она была бы окружена людьми и не ломала бы голову над тем, как ей не умереть с голоду, располагая состоянием в несколько миллионов рублей. Посему московский дом так или иначе был обречен на разграбление, и наводить в нем порядок вряд ли стоило.
Прозвучавший в ночной тишине выстрел, вопреки ожиданиям княжны, не привлек ничьего внимания. Никто не прибежал на шум, никто не заинтересовался причиной стрельбы в центре Москвы. Это очень красноречиво свидетельствовало о том положении, которое сложилось в городе, и служило дополнительным аргументом в пользу скорейшего отъезда.
Вздохнув, княжна решила, что нужно все-таки отправиться в постель и постараться хоть немного поспать перед дорогой. Но тут в голову ей пришло, что сообщник Степана и Прохора может не удовлетвориться одной неудачной попыткой и, того и гляди, вернется, чтобы увести лошадей без посторонней помощи. Всесторонне обдумав ситуацию, она решила, что это вполне вероятно. Приложить столько усилий к поимке воров и все-таки к утру остаться без лошадей было бы крайне обидно. Княжна решила, что этому не бывать, и с беспечностью молодости, которой ведомо об усталости и болезнях только понаслышке, сказала себе, что с ней ничего не станет, ежели она покараулит до утра.
Чтобы караулить было легче, она, вооружившись пистолетом, спустилась во двор и оставила у самых ворот конюшни зажженный фонарь. После этого она заглянула в библиотеку, выбрала себе книгу по вкусу и, закутавшись в плед, уселась у разбитого окна в курительной. В руках у нее был новый, еще не разрезанный роман, а на коленях лежал заряженный пистолет. Княжна свернулась в кресле калачиком, подобрав под себя ноги, и стала читать, время от времени поглядывая на горевший у ворот конюшни фонарь. Вскоре, однако, глаза ее начали сами собой слипаться, и княжна незаметно задремала, уронив голову на подоконник. Сон ее был крепок и сладок, как это бывает только в юности. Она ничего не видела и не слышала, и, если бы Гундосый Емеля, не по своей воле подавшийся из барышников в конокрады, действительно повторил свою попытку, его наверняка ждал бы полный успех.
Гундосый, однако, был так напуган оказанным княжной сопротивлением, что даже и не помышлял о второй попытке. Он и представить себе не мог, чтобы совсем молоденькая девица благородных кровей могла оказаться способной на такой решительный и эффективный отпор. Дворовые, с которыми он уговаривался насчет лошадей, отзывались о княжне с пренебрежением и уверяли его, что с ее стороны никаких помех не будет. То, что произошло во дворе, очевидно, явилось для них такой же неожиданностью, как для самого Гундосого Емели. Услышав произнесенное звонким девичьим голосом приглашение зайти во двор и получить “гостинец”, Гундосый сломя голову стреканул прочь от этого страшного места, все время ожидая выстрела и пули между лопаток. Где-то по дороге он потерял свой пистолет. Маслов слышал, как чертова железка, выскользнув из-за пояса, забренчала по торцам мостовой, но не стал останавливаться, чтобы ее подобрать. Как ни крути, а все выходило, что пользы ему от пистолета нет никакой, не считая вреда. Всякий раз, попадая в ситуацию, где пистолет мог бы ему пригодиться, незадачливый Емеля вспоминал об оружии только тогда, когда все уже заканчивалось – увы, не в его пользу.
Пробежав два квартала, он немного притормозил. Ноги сами несли его в нужном направлении, и теперь до места, где поджидал его парикмахер Поль Жако, оставалось не более полутора сотен шагов. Собственно, парикмахер ждал не столько Емелю, сколько лошадей, и, вспомнив об этом, Гундосый совсем остановился, не зная, что ему теперь предпринять. Идти к французу с пустыми руками было нельзя, не идти – тоже нельзя.
Пока он раздумывал, стоя посреди улицы, со спины к нему бесшумно подкралась какая-то неясная тень, отделившаяся от стены соседнего дома. Чья-то неимоверно твердая, прямо как полено, рука обхватила Гундосого сзади за шею, так что локоть очутился у него под подбородком; другая рука сильно уперла ему в поясницу что-то твердое – судя по ощущению, пистолетный ствол.
– Где есть лошади? – вкрадчиво спросил знакомый голос, уже успевший изрядно опостылеть несчастному барышнику.
– Батюшка, – просипел окончательно убитый свалившимися на его голову несчастьями