Жди меня

Гундосый Емеля, – кормилец, не губи! Что ж мне делать-то, коли нет лошадей! Видишь, на черное дело пошел, на разбой, и то ничего не вышло. Засыпался я, батюшка, как есть, засыпался! Ведь чуть не застрелила, чумовая, насилу ноги унес! Палит, ей-богу, как гвардеец, эвон, кафтан продырявила, оглашенная! Не девка, а чистая рысь!
– Рис? – удивился парикмахер. – Почему рис?
– Да не рис, а рысь! Кошка такая дикая, в лесу живет, здоровенная…
– А! – сказал француз. – Леопард! Ты воровать лошадь, а украсть леопард? Ты есть веселый мужик!
Вместе с этим сомнительным комплиментом твердое дуло пистолета сильнее вдавилось в многострадальный бок барышника. Маслов охнул, не зная, как ему быть: залиться слезами или попытаться вынуть из-за голенища нож.
– Батюшка, – снова заныл он, – не губи! Нет перед тобой моей вины! Это все она, чума в юбке…
– Говори, – разрешил француз. – Не кричать. Не плакать. Я тебя не жалеть. Говорить, как было дело.
– Княжна, – просипел Гундосый, – княжна Вязмитинова. Проснулась, видно, не ко времени, и давай из пистоля палить. Дворовые ее, которые обещали лошадей привесть, испугались и на попятную. Меня, батюшка, выдали, чуть батогами до смерти не забили… Насилу ушел!
– Кто еще есть в доме? – спросил француз.
– Никого, батюшка! Княжна да двое дворовых мужиков князя Зеленского, а больше никого.
– Куда едет княжна?
– В деревню, в N-скую губернию…
– Вот как?
Француз, казалось, о чем-то задумался. Он больше не задавал вопросов, и даже постоянное давление пистолетного ствола на ребра Гундосого, казалось, ослабло. Гундосый в полной мере ощутил драматизм этой минуты: из самых общих соображений было ясно, что теперь, когда надежда достать лошадей рухнула, француз наверняка захочет от него избавиться. Так и этак повертев эту мысль в голове, Гундосый Емеля, к своему великому сожалению, не нашел в ней ни единого изъяна. Двум смертям не бывать, решил он и наотмашь ударил француза затылком, с треском угодив ему прямо по носу. Одновременно он бешено заработал локтями и ногами и вдруг почувствовал, что свободен.
Гундосый рванулся вперед. Полы кафтана взметнулись у него за спиной, как крылья, и на какое-то краткое мгновение ему действительно показалось, что он летит, не касаясь ногами мостовой. Ветер свистел у него в ушах, с головы слетел картуз, и ему почудилось даже, что при такой скорости его не догонит ни одна пуля.
Он ошибался. Со стороны его стремительный полет выглядел просто неуклюжим ковыляющим бегом усталого, слишком тяжело одетого и скверно обутого человека. Француз-цирюльник медленно разогнулся, все еще прижимая ладонь левой руки к расквашенному носу, сделал несколько глубоких вдохов, преодолевая боль в солнечном сплетении, куда угодил локоть Гундосого, повел плечами и не спеша поднял пистолет на уровень глаз.
Гундосый бежал, смешно перебирая кривыми ногами в стоптанных сапогах. Темнота мешала французу целиться, и он терпеливо дождался, пока темный силуэт Гундосого не возник на фоне длинной беленой стены. Выстрел прокатился по Ордынке, многократно отразившись от стен и запертых ворот. Гундосый споткнулся на полушаге и без единого стона со всего маху ткнулся головой в мостовую, даже не выставив перед собой рук.
Парикмахер Поль Жако не стал подходить к барышнику Маслову, чтобы проверить, жив тот или уже умер: он и так знал, что не промахнулся, потому что промахивался очень редко. Вспомнив о своем последнем промахе, парикмахер досадливо поморщился, спрятал за пазуху пистолет и, воровато оглядевшись по сторонам, скрылся в переулке.

Неудобная поза и прохладный ночной сквозняк, которым ощутимо тянуло из разбитого окна, разбудили княжну только под утро, когда небо уже побледнело и на востоке занялась узкая полоска утренней зари.
Она открыла глаза, села прямо и, спустив ноги на пол, потянулась, с удивлением оглядываясь по сторонам. Спросонья княжна никак не могла сообразить, почему она в курительной, отчего разбито окно и зачем у нее на коленях вместе с книгой лежит заряженный пистолет. Потом непрочная плотина сна окончательно рухнула, и воспоминания хлынули в проснувшийся мозг, мгновенно заполнив его до краев.
– Ах! – воскликнула Мария Андреевна и, поспешно вскочив, выглянула в окно.
Масло выгорело до конца, фитиль погас, но фонарь по-прежнему стоял на месте у ворот конюшни – именно там, где она его оставила. Ворота, что вели на улицу, были заперты, и толстый деревянный брус, игравший роль запора, выглядел непотревоженным. Не удовлетворившись столь поверхностным осмотром, княжна привела в порядок свой туалет, поправила