Жди меня

купы каких-то кустов и уже основательно тронутых желтизной деревьев. Похожие издали на золотые монеты листья падали на черную воду, скапливаясь в тех местах, где течение было потише. День выдался сухой и солнечный, воздух был по-осеннему свеж и прозрачен, и княжна почувствовала огромное облегчение, когда карета вместе с лошадьми, чрезмерно общительным французом и не вызывавшими доверия лакеями осталась позади, скрывшись за кустами.
Между тем учитель танцев Эжен Мерсье, пройдясь вокруг кареты, с хрустом потянулся и, наконец, полулежа устроился прямо на траве. Некоторое время он оставался в этой позе, щурясь на солнце и покусывая травинку, а потом и вовсе лег на спину, положив руки под голову и надвинув на глаза свой засаленный картуз. Травинка, которую он жевал, выпала у него изо рта, оставшись на подбородке; похоже было на то, что француза сморил сон.
– Никак, заснул, – негромко сказал Степан Прохору, разворачивая прямо на траве крахмальную скатерть.
– Ну и пущай себе спит, – проворчал Прохор, копаясь в корзине со снедью. – Нам-то что? Не пойму только, чего для княжна его с собой тащит?
– Это, брат, не нашего ума дело, – сказал Степан. – Нам с тобой, Прошка, о себе подумать надобно.
– А чего думать-то? Наше дело маленькое – подай-принеси, отойди-подвинься… Нам думать не по чину.
– Вот как раз и подохнешь, дурья твоя башка, – сердито проворчал Степан. – Думать ему не по чину… Правильно, оно, конечно, легше, когда за тебя баре думают. Уж они надумают, не сомневайся! Память у тебя короткая, Прошка, как воробьиный нос. Давно батогов не пробовал? А нас с тобой, простая твоя душа, не батога ждут, а, пожалуй, что и вправду веревка… То-то весело мы с тобой в петле запляшем! Забыл, что ли, чего намедни-то было?
– А чего? – испугался Прохор. – Чего пужаешь-то? Барышня сказывала, что молчать станет, ежели мы…
– Ска-а-азывала!.. – с неимоверным презрением передразнил его Степан. – Ясное дело, она тебе что хошь скажет. Не самой же ей лошадей-то запрягать, сам подумай. А как до места доедем, тут она нас с потрохами и продаст, да еще и присочинит, чего и вовсе не было. А француз за барскую милость поддакивать станет: точно так, мол, своими глазами видал, как дело было…
– Экие ты страсти рассказываешь, – испугался Прохор. – Чего же делать-то теперь?
– Вот и думай, чего делать. Место здесь глухое, кругом никого… Опять же, речка. Камень на шею – и вася-кот. Никто и не узнает.
– А ну, как барин хватится, искать начнет?
– А пущай ищет. Война кругом, на нее и спишется. Только разом надо, покуда барышня не вернулась, а француз спит.
Прохор почесал в затылке. Идея казалась заманчивой: в барскую милость он не очень-то верил, а перспектива, нарисованная Степаном, ему ни капельки не улыбалась. Конечно, идти в душегубы было страшновато, но умереть самому казалось еще страшнее.
– Была не была, – сказал он.
Степан удовлетворенно кивнул и оглянулся на то место, где спал француз. Он похолодел: учитель танцев исчез, и только примятая трава обозначала то место, где он лежал минуту назад.
– Убег! – выдохнул Степан.
– Я есть тут, – послышалось прямо у него за спиной.
Лакеи князя Зеленского разом обернулись и увидели Мерсье, который стоял позади них в картинной позе, опираясь, как на тросточку, на свою тонкую рапиру. На его губах играла холодная улыбка, глаза напоминали две острые ледышки. В сочетании с извозчичьим кафтаном, засаленным картузом и грубыми сапожищами эта улыбочка и, в особенности, тонкая гибкая рапира смотрелись довольно-таки нелепо, но дворовым князя Зеленского сейчас было не до подобных тонкостей.
– Ах ты, басурман, – с некоторым даже удивлением произнес Степан, поднимаясь во весь рост с ножом в руке – тем самым ножом, которым он только что разделывал баранью лопатку для барского стола.
– Я все слышать, – стоя в прежней позе и не проявляя никаких признаков испуга, сообщил француз. – Вы есть воры. Я все сказать княжне, и вас будет повесить за шея.
Прохор молча попятился к карете, где в багажном ящике хранился остро отточенный топор. Француз не обратил на этот маневр никакого внимания, продолжая наблюдать за Степаном, который тяжело дышал, с силой прогоняя воздух через раздутые ноздри и пытаясь тем самым довести себя до бешенства. Лицо его покраснело, на лбу и шее вздулись жилы. Он был едва ли не вдвое крупнее щуплого учителя танцев и наверняка гораздо сильнее. Правда, рапира в руке француза внушала некоторые опасения, но этот тоненький стальной прут не выглядел таким уж грозным оружием.
Тем временем Прохор добрался, наконец, до кареты и схватил топор.
– Се манифик, – похвалил его француз. –