Жди меня

умеет с достоинством проигрывать, против его воли звучал довольно жалко: князь, хоть и имел богатейший опыт по части карточных проигрышей, всякий раз расстраивался едва ли не до слез. Кроме того, он был выпотрошен подчистую, и ему еще предстояло объясняться по этому поводу с княгиней Аграфеной Антоновной, какового объяснения он боялся до судорог.
Его визави, высокий и статный брюнет лет тридцати с небольшим, со щегольскими черными усами и правильными чертами красивого, истинно мужского лица, с аккуратно перебинтованной головой, любезно улыбаясь, сгреб со стола беспорядочную груду мятых банкнот и долговых записок, начертанных трясущейся рукой князя Зеленского. Выигрыш был не слишком велик, но и не мал – что-то около двух тысяч рублей, из которых только семьсот рублей было получено деньгами, а остальное – записками.
– Вы мне льстите, князь, – сказал он с легким польским акцентом, убирая деньги и долговые расписки в объемистый бумажник. – Это не более чем слепое везение. Здесь так же мало моей заслуги, как и вашей вины. Карты, князь, это всего-навсего кусочки раскрашенного картона, и не стоит придавать им особенного значения. Впрочем, вы ведь и не придаете, не так ли? Так вы уверены, что не желаете реванша? Я к вашим услугам, милейший Аполлон Игнатьевич.
– О, нет, благодарю вас, – поспешно сказал князь. – Ваше общество мне весьма приятно, но мы ведь оба с вами знаем, что главное в игре – вовремя остановиться. На сегодня с меня довольно, любезный поручик, право же, довольно.
Человек, которого князь называл поручиком, незаметно улыбнулся в усы: по его мнению, князю Зеленскому следовало остановиться намного раньше – еще до того, как он согласился составить партию в карты.
Просторный и весьма недурно обставленный зал лучшего в городе трактира по случаю раннего часа был почти пуст, лишь в дальнем углу шумно пьянствовала небольшая компания драгунских офицеров, да виднелись кое-где спины согнувшихся над своими тарелками постояльцев. В подслеповатые окна заглядывал пасмурный осенний денек, с улицы то и дело доносились громыхание колес, чавканье копыт по грязи да истеричный собачий лай. В сереньком дождливом полусвете лица постояльцев трактира выглядели бледными и изможденными, словно все они не первый год страдали какой-то неизлечимой болезнью.
Поручик, с благодушным выражением лица откинувшись на спинку стула, вынул из жилетного кармана и неторопливо раскурил сигару. Сигара была дрянная – как раз того сорта, что можно раздобыть в провинции, когда ты стеснен в средствах и не знаешь, что принесет тебе завтрашний день. Тем не менее, вид у поручика был такой, словно сигару эту он получил из рук личного поставщика государя императора. Довольное и вместе с тем надменное выражение лица поручика как будто говорило всем, кто мог его видеть: да, господа, сигара действительно хороша; не каждому выпадает в жизни случай отведать такой сигары, это, государи мои, удел избранных…
– К слову, князь, – небрежно обронил он, жуя кончик сигары, – вы не знаете, каковы военные новости? Последние два дня я гостил у моего покровителя, князя Багратиона. Петр Иванович уверенно идет на поправку, но домашние столь ревностно оберегают его душевный покой, что в имение не просачивается ни капли информации из внешнего мира. Право, обитель князя превращена в остров, затерянный в океане безвременья. Так каковы же новости, любезный Аполлон Игнатьевич?
– Новости скверные, – сказал князь Зеленской, убирая в карман свой огромный носовой платок. – Вчера по решению фельдмаршала Кутузова наши войска без боя оставили Москву. Первопрестольная занята неприятелем и, по слухам, там уже начались пожары.
– Как – оставили?! – вскричал черноусый поручик так громко, что с разных концов зала к нему повернулось несколько голов. – Этого не может быть! Вас ввели в заблуждение, князь!
– Увы, – печально произнес князь Зеленской и сокрушенно покивал головой. – Я понимаю ваши чувства, пан Кшиштоф, я сам долго не мог поверить этой ужасающей новости. К сожалению, это чистая правда.
– Бог мой! – уже значительно тише, но с интонацией дурного актера-трагика, воскликнул пан Кшиштоф Огинский. – Бог мой, какой страшный удар! Несчастный князь Петр Иванович, эта новость убьет его так же верно, как выпущенная в упор пуля… Нужно непременно скрыть от него это печальное известие до тех пор, пока он не поправится.
– Конечно, конечно, – промямлил князь Зеленской, которого в данный момент гораздо сильнее волновал собственный карточный проигрыш, чем сдача Наполеону Москвы. – Конечно, дорогой поручик, вы правы. Нашего героя надлежит всячески оберегать, всячески…
Разговор сделался вялым и, наконец,