Жди меня

казалось, остались в прошлом, ей нужно было входить в роль хозяйки огромного состояния. Нет времени лучше настоящего, сказала себе княжна и велела позвать управляющего.
До его прибытия Мария Андреевна развлекала себя разговором с Мерсье. Видимо, вид широко простиравшихся за окнами столовой княжеского дома убранных полей поневоле склонил француза к сельскохозяйственной теме. Он по собственному почину заговорил о неисчислимых бедствиях, кои приносит война мирным пахарям и помещикам, которые кормятся доходами с земли. По вполне понятным причинам княжна не стала напоминать своему гостю, кто был причиной упомянутых им несчастий; впрочем, он сказал об этом сам, заявив, что имя Бонапарта будет навеки прославлено наряду с самыми кровавыми злодеями, каких знала история всех времен и народов. Затем Мерсье вдруг вознамерился спеть и с этой целью сел было за клавикорды, но тут дворецкий доложил, что явился староста, заменявший в отсутствие хозяев управляющего.
Староста оказался дородным и благообразным мужиком лет пятидесяти, с окладистой, без единого седого волоска, бородой, но с огромной блестящей плешью надо лбом. Лицо у него было широкое, гладкое и сияло, как масленый блин – надо полагать, от радости встречи с молодой хозяйкой. Армяк на нем был новенький, крепкие сапоги сверкали, распространяя по комнате тяжелый запах дегтя, и вообще он производил впечатление благополучия и добротности, чего, увы, нельзя было сказать о вверенной его попечению деревне. Звали старосту Акимом Кондратьевичем.
Комкая в руках шапку и с любопытством косясь на сидевшего за клавикордами Мерсье, староста низко поклонился княжне и осведомился о здоровье старого князя. Узнав, что Александр Николаевич скончался, он обронил слезу, то есть громко зашмыгал носом и с силой провел шапкой по глазам, так что они сразу же покраснели.
– Беда-то какая, – нараспев произнес он, качая головой. – Ох, беда, беда…
Княжне, впрочем, показалось, что глаза его при этом как-то уж чересчур живо забегали по сторонам. Мерсье тоже повел себя довольно странно: иронически кашлянув в кулак, он развернулся на вращающемся табурете боком к клавикордам, облокотился на крышку и, подперев кулаком щеку, стал в упор разглядывать старосту с каким-то непонятным интересом в глазах. Напоровшись на этот изучающий взгляд, староста торопливо отвел глаза и преданно уставился на княжну.
– Расскажи, Аким Кондратьевич, как вы живете, – попросила княжна. – Мне надобно знать, в каком состоянии находятся дела.
– Дела-то? – Староста издал горестный вздох, от которого левая бровь Мерсье неудержимо поползла кверху. – Дела, ваше сиятельство, как сажа бела. Мало было войны, так тут еще и недород. А уж что войска-то хлеба потравили – ну, чисто басурманы! Осмелюсь доложить, ваше сиятельство, дела наши нынче – сплошное разорение. Господский-то хлеб, правда, весь до зернышка в амбарах, однако ж денег ни копейки, хотите казните, хотите милуйте…
Мерсье вдруг снова кашлянул в кулак, привлекая к себе внимание княжны.
– Это вор, – сказал он по-французски.
В голосе его не было ни тени сомнения; он говорил с такой уверенностью, будто слово “вор” было выжжено у Акима Кондратьевича на лбу.
– Когда мы проезжали по деревне, – продолжал он, отвечая на удивленный взгляд княжны, – я обратил внимание на совершенно новый дом, размерами мало уступающий тому, в котором мы находимся сейчас. Еще два таких же, разве что более скромных по размерам, дома я заметил в глубине двора. Уверен, что все три принадлежат этому негодяю и его сыновьям. Все это время он обкрадывал вас, принцесса, пользуясь вашим отсутствием.
– Это похоже на правду, – вынуждена была признать Мария Андреевна, – но как я это докажу? Вы же слышали: война, недород, потравы… Теперь этого уже не проверишь, а я не могу обвинять пожилого уважаемого человека на основании ничем не подкрепленных подозрений…
– Три новеньких, с иголочки, дома, – напомнил Мерсье. – Да вы только взгляните на его физиономию! Ведь невооруженным глазом видно, что перед вами проворовавшийся плут, который до смерти рад, что его хозяин умер, и некому потребовать у него отчета. Вас он всерьез не воспринимает, и, не в обиду вам будь сказано, пока что вы делаете все, чтобы оправдать и подтвердить это его мнение.
– Так как же мне быть? – окончательно потерявшись, спросила княжна.
Она чувствовала, что француз прав, и вид старосты, вертевшего головой из стороны в сторону, очевидно пытаясь хоть что-нибудь уловить из разговора, который велся на непонятном для него языке, только укрепил ее в этом мнении. Физиономия у старосты была преподлейшая, а натертые шапкой до красноты глаза оказались